В то лето и Пеев, и Большой решили жениться. Об этом Пеев сообщил в конце цветистого письма, в котором поздравлял Левского с возвращением в Болгарию, и приглашал его на свадьбу. Ответ Левского Пееву не сохранился, но Большому он написал следующее: «С тех пор, как тебе дано полномочие, смотри за народным делом больше, чем за всем другим, и уважай его даже больше самого себя! Поздравляю с венчаньем, и дай Бог, чтобы оно было к добру!»[186]. По-видимому, уже сам факт того, что Левский не стал попрекать Большого женитьбой, а лишь напомнил ему об обязанностях революционера, говорит о том, как сильно он был привязан к Большому, Левский считал, что любовь революции не товарищ, особенно для профессионального революционера. Брак налагает на человека новые обязанности, он должен содержать семью, которая начнет расти, и это неизбежно приводит к тому, что он становится осторожным, а его преданность делу остывает.
Ни один из современников Левского даже не намекает на то, что в его жизни была любовь, роман или нечто подобное; те, кто затрагивает этот вопрос вообще, делают это лишь затем, чтобы категорически заявить, что Левский совершенно не интересовался прекрасным полом. Это безразличие ни в коей мере не было обоюдным. Он обладал таким обаянием и был окружен столь романтичным ореолом, что не мог не нравиться женщинам. Левский избегал романтических увлечений так же, как избегал вражеских ловушек. Он не умел служить двум богам и не потерпел бы никакого душевного раздвоения в себе самом. Полностью посвятив себя родине, он не мог позволить себе другой страсти, другого чувства. Он щедро раздавал свою любовь детям, гладил их по головам, одаривал сластями, брал на руки, но решительно отказывался даже от мысли о том, что и сам мог бы иметь детей, которых можно было бы любить и баловать. Если этот выбор стоил ему личной трагедии, о ней никто не знал. Левский никогда не говорил о делах интимно личных, — то ли это ему было неприятно, то ли слишком тяжело. Однако песни о любви он пел с таким глубоким и искренним чувством, что трогал слушателей до слез.
Новой чертой деятельности комитетов летом и осенью 1872 года был рост террористических действий: принятый устав давал организации полную свободу в выборе методов работы. Террор, начавшийся с посылки угрожающих писем, был направлен главным образом против недоброжелателей — болгар, ибо в этот период организация старалась не задевать турецкие власти. Левский уже давно понял, что без насильственного изымания средств не обойтись, но был противником убийства и требовал неопровержимых доказательств вины будущей жертвы. И хотя не кто иной, как он сам записал в уставе, что в каждый, препятствующий делу революции, подлежит смертной казни, в действительности таких казней было очень немного именно благодаря его сдерживающему влиянию. Известны лишь четыре убийства, причем одно из них — казнь Стояна Пенева в Русе — совершилось без его ведома.
В июле 1872 года организация решила казнить дьякона Паисия, наместника ловечского митрополита в Орхание. Уже несколько месяцев дьякон был истинной занозой во плоти Орханийского комитета. Он не только отказался пожертвовать средства на народное дело, — он проявлял весьма нездоровое любопытство к делам организации и ездил по деревням, выдавая себя за близкого друга Общего, которого никогда в глаза не видел, или горячего приверженца организации, каковым не был, и задавал разного рода вопросы. Стараясь выведать тайны комитета, он прибегал и к шоковой тактике, чтобы вывести людей из равновесия; так, в одном селе он вдруг заявил, что Общего поймали и при нем нашли множество разных бумаг. Кроме того, он начал угрожать людям. При сборе десятины для митрополита в некоторых семьях ему сказали, что у них нет денег, на что он заявил: «Для комитетов деньги находите, а для владыки у вас нету, так я же вам покажу!».
В мае Общий написал Ловечскому комитету, требуя решения о Паисии: если тот — «черная душа» его следует ликвидировать. Вернувшись из Румынии, Левский наконец дал согласие на казнь. Вечером 21 июля Общий подкараулил Паисия в центре Орхание и смертельно ранил двумя выстрелами. Паисий умер через два часа, но ничего существенного не успел сообщить каймакану, который явился лично расспросить его о покушении. Несколько членов комитета не отходили от умирающего, чтобы знать, не проговорится ли он перед смертью, а поскольку дьякон был известным ловеласом, они сказали каймакану, что покушение, наверное, совершено кем-нибудь из ревности[187].
187
Отчет об убийстве Паисия содержится в письме Общего Левскому от 22.07.1872 г., см.; Д. Т. Страшимиров, стр. 363, а также П. И. Стоянов. «Градът Ловеч», 1901 г. — Прим. авт.