Даже после того, как и эта попытка не удалась, Левский, подавляя гнев, написал Общему письмо в тоне примирения: «Бай Димитр, тебе надо было приехать и своими ушами послушать, о чем я спрашиваю и что люди отвечают; но ты теперь болен, и если не можешь приехать ко мне, дай мне знать, где ты, и как вернусь из Бочукооглу (Этрополе), чтобы ты там был; надо, чтобы ты рассказал про ваши дела, и чтобы вы впредь поступали как должно.
Ас. Дер. Кыр.»[195]
Из разных комитетов приходили письма с тревожными сообщениями о делах Общего. Наконец, Левский сам отправился его искать и нашел в Тетевене; это было вскоре после убийства в Ловече. И снова Левский не стал с порога осуждать Общего, а предложил ему вместе объехать комитеты, которые на него жалуются, чтобы обе стороны высказали свою точку зрения и можно было сгладить противоречия и окончательно решить вопрос. Общий обещал придти на следующий день, но не явился.
Нежелание Общего встречаться с Левским понятно. Он хорошо знал, что нарушил все правила и что у Левского есть сила и власть предать его смерти, но не один только страх заставлял его скрываться от своего вождя. К этому времени он должен был понять, что Левский не собирается его убивать, а хочет только доказать, что Общий неправ. Для тщеславного и высокомерного Общего это было хуже смерти. Теперь он уже боялся не столько кинжала Левского, сколько его суда, его упреков и критики, отвечать на которые было нечем; его жгучего взгляда, который проникал сквозь фальшь и увертки и обнажал самую совесть человека. Общий и сам не был уверен в том, что поступал правильно. Все, что он делал, он делал из легкомыслия и стремления удовлетворить личные амбиции, и защищаться перед Левским и комитетами ему было нечем. Унизиться перед всеми, признать, что он неправ, было свыше его сил, а собственное самолюбие было ему дороже интересов всей организации. Когда же Левский отказался выдать ему мандат для работы в Македонии, Общий ответил тем, что велел комитетам своего района посылать собранные средства не Левскому, а прямо Каравелову в Бухарест.
Общий нашел доброжелателя и союзника в лице Анастаса Хинова, затаившего злобу на Левского с тех пор, как тот наказал его за вскрытие корреспонденции комитета. Оба они, Общий и Хинов, были людьми, которые не терпят способностей и добродетелей в других людях. Они завидовали Левскому и ненавидели его не потому, что он ошибался, а потому, что обычно бывал прав. Общим руководило ревнивое тщеславие, оно толкало его на самые смешные безрассудства, лишь бы превзойти Левского; он не хотел его страшной ответственности, ему нужна была только его слава, признание. Отсюда и его хвастовство, его стремление произвести эффект, действовать на свой страх и риск, не считаясь с тем, отвечают ли эти действия общему направлению работы. Хиновым же владело озлобление и болезненное желание любым способом ранить или унизить Левского. Обоим не хватало широты взглядов и высоты духа, они не терпели критики и не умели обуздать личное самолюбие. И если Общий удовлетворял его, бушуя в Орханийском районе, то Хинов утолял жажду мести, распуская про Левского разные слухи, обвиняя его во лжи, в стремлении к диктаторству, в том, что он нарочно по три — четыре месяца задерживается в одном месте, чтобы пользоваться средствами комитетов, что дела ой не делает, а только живет на чужой счет и т. д. В этом духе он написал Левскому злобное письмо, в котором перечислял все его прегрешения, а в конце заявлял: «и пчелы до времени почитают трутней, а потом обрывают им крылья, когда увидят, что они только хотят есть на всем готовом. Ты укоряешь Д., а никакого права на это не имеешь. Он тебе деньги дал, а не ты ему, и знай, что заслуга наша, если бы мы тебя слушали, то и по сей день сидели бы на постоялом дворе, и прощайте, приятели!». Затем следовал мстительный намек, угрожавший Левскому физической расправой: «пожалуй, не наступай мне то и дело на ноги, не то когда-нибудь встану и тресну по лбу так, что не забудешь»[196].
Левский принял эти язвительные нападки с достоинством и беспристрастно. Он всегда считал, что в организации не должно быть места личным отношениям, и не хотел, чтобы его втягивали в личные дрязги в то время, как решаются вопросы куда более важные, чем чье-то личное тщеславие. Он проявлял к Общему и Хинову снисходительность, старался быть терпимым в надежде, что они одумаются, но тщетно. В конце августа даже он стал терять терпение; одно гнилое яблоко может испортить целый склад здоровых плодов, и многое свидетельствовало о том, что Общий и его единомышленники, правда, малые числом, служат источником гниения, которое может поразить всю организацию, если не принять самых быстрых и решительных мер.