Предчувствие гибели, овладевшее Левским по возвращении из Румынии, становилось все сильнее. Оно возникало уже не из мгновенно нахлынувших эмоций, а в результате трезвой оценки условий, в которых ему приходилось работать. Он не нуждался в том, чтобы Большой и Пеев предупреждали его об опасности, подстерегающей на каждом шагу; он знал, что должен все подготовить так, чтобы, когда неизбежное случится, работа не прерывалась. Нужно было подобрать подходящих людей, которые могли бы не только помогать ему, но и занять его место. 16 сентября он пишет Каравелову и делится с ним своими проблемами:
«Байо, работу еще некому принять, и я вынужден сам подвергаться опасности и бегать взад-вперед. А турки — нет такого села или постоялого двора в чистом поле, где бы они не рыскали и не искали. Мне отовсюду пишут письма, чтобы я не подвергал себя опасности, а я не могу смотреть на наших трусливых работников, которые от страха все засирают и дело не двигается с места. Позавчера в одном городе, где я тоже был, началась суматоха, обыски, людей хватают, в дома входят без предупреждения, а в тот дом, где я был и откуда ушел, на следующий день тоже пришли. От зари до зари Турки по улицам ищут чужих людей. Когда такое началось, в этом городе все испугались, из того же города и Грую, который мне пишет, зачем я из того города ушел и пошел в другое место. Пишет также, чтобы я в скором времени не приезжал, и преувеличивает тур. обыски, будто бы искали и у них, и мне теперь негде будет переночевать. И еще говорит, что припас, который я им оставил, тетради и прочее, надо выбросить в нужник! видишь, что делают трусливые люди! Оттого я еще и не доверил свою работу никому, потому что если у кого есть одно, то другого нет (если решителен, то безрассуден, а если рассудителен, то его страх вперед не пускает), да к тому же трусливый и готовое дело испортит; а письма приходят всякий день и работа копится, а если меня нет, то все лежит подолгу пока не вернусь, а это не дело. — Есть у нас честные люди, но они на этой работе недавно и мало ее знают, а потому не могут судить как следует, и опять ничего де выходит, а то и того хуже. Кто поведет эту работу, должен до тонкости знать, кто таков Петко, Стоян К-в, Ц-в и пр., что они могут, а что — нет! в чем ихние слабости и не давать им покоряться, чтобы себе же не навредили! или судить того или другого так, чтобы урона работе не было. Дело надо давать таким людям, которые рассудительны, постоянны, бесстрашны и великодушны, и если хоть одного из этого не хватает вожаку святого дела, то он его изгадит, как ни старайся. — И еще он должен по времени распределять работу, и моя должность это сказать, потому что могу и умереть. Смотрите! 1872, 16 сент., Бол.
Твой Тропчо (Ас. Др. Кырд.)»[202].
Если он падет раньше времени, устав обеспечит преемственность работы независимо от смены руководства, но это будет возможно лишь в той мере, в которой каждый комитет, каждый революционер проникнутся его духом и дисциплиной. Однако устав появился слишком недавно и еще не успел пустить корни в сознании людей. Он еще служит скорее объектом словесных восхвалений организации, нежели неотъемлемой частью ее сознания. И потому Левский стремится всеми силами укреплять практическую власть устава и привычку работать по велению закона.
В тот же день, когда Левский писал Каравелову, он написал и Данаилу Попову письмо, которое тот должен был прочесть и переправить в Бухарест, адресовав всему Центральному комитету. В нем он описал, как Общий, помимо прежних прегрешений, пользуется деньгами комитета, ссужая их частным лицам, а также подбивает орханийские комитеты бойкотировать новый центр, созданный Левским в целях укрепления этого района. Несмотря на новый вызов, Левский был еще способен проявлять известную терпимость по отношению к Общему:
«Бай Димитр за многое заслуживает смерти, это верно, но ему до сих пор прощали, снисходя к его простоте! будь он ученый, я бы не мог преступить закон и исполнил бы его. Бай Димитр не предатель, но дела не понимает, горд, говорит от себя разное и сам не знает, к чему это приведет, а по тому, как его рекомендуют, наговорит с тысячу, а верно выходит только одно. И сколько бы ни было у него заслуг, смотреть на них нечего, потому что из-за него родилось недоверие между иными нашими соучастниками, и он говорил им такое, чтобы они думали не как надо, а потом мне сказал: вот как они думают и про что спрашивают, и мне пришлось поскорее объехать округу, в которой он работает, не показывая частным комитетам, что он про них наговорил. Я их спросил, есть ли у них в чем сомнения в Ц. к-те, о чем Д. Об-й сказал перед всеми членами одного частного комитета, и велел изложить свои сомнения письменно, а они мне отвечали, что ничего нет»[203].