По новому плану Левского, основной единицей организации оставался местный комитет; окружной центр назначает людей, задача которых — поддерживать связь со всеми подведомственными ему местными комитетами. Новой чертой будней организации станет подготовка и обучение «тайных солдат», этим займутся местные комитеты, они же назначат командира из самих солдат. Для большей конспирации в окружном центре будут знать только председателя и командира каждого комитета. Центр будет вести два дневника; в первый, служащий ключом ко второму, заносятся подлинные имена и клички местных комитетов, их председателей и командиров; второй же послужит дневником повседневной работы, в котором все имена будут закодированы. Местные комитеты будут периодически докладывать центру о числе своих членов, принятых решениях и проведенной работе, а также сдавать членские взносы, за которые будут получать квитанции с печатью Центрального комитета. Мелкие разногласия и организационные вопросы следует решать на уровне округа, но смертные приговоры должен утверждать Центральный комитет, а о каждом из тех случаев, когда обстоятельства не позволили ждать его решения, комитеты будут докладывать письменно с объяснением причин[213].
Убежденный в том, что новая система укрепит всю организацию в целом, Левский посвятил осенние месяцы созданию окружных центров в Пазарджике — 25 октября, Стара-Загоре — 6 ноября, Сливене — 9 ноября, Тырново — во второй половине ноября и наконец в Ловече — в первой половине декабря.
Он собирался съездить в Румынию и обсудить с Каравеловым ряд вопросов, например, очередную попытку зачислить в сербское военное училище болгарских юношей, о чем упоминал еще в письме от 3 августа; однако считал, что сначала должен создать окружные центры, что гораздо важнее. Поэтому Левский отложил поездку в Румынию и 30 октября написал Каравелову из Пловдива, что приедет дней через Тридцать — тридцать восемь и что раньше никак не сможет. В том же письме он снова жалуется, как трудно подобрать подходящего помощника:
«Я все еще один, не нашлось человека, кому можно передать работу, чтобы я занялся другим делом; тогда и деньги отыскались бы скоро, и нигде в Болгарии предателей не осталось бы; конечно, бритые головы[214] поднимут шум, но и без того работа наша станет не скоро. Я предложил одному, но его дела не пускают, а бросить их сразу он не может, дескать, скомпрометирует себя, а ездить, как я, у него духу не хватает. Много есть других, подобных Д. Общему, но я не смею допускать к работе таких, кто обманывает народ и говорит, что они сами всю работу делают и посланы из высоких мест; люди поумнее, годные для дела, смотрят на таких и говорят: „Это шарлатаны и простофили“. Если делать работу лучшим образом, чтобы ни один шпион ни о чем не догадался, безопаснее и быстрее всего и с малыми затратами, надо делать ее как я»[215].
И все же, разрабатывая планы на будущее, он не мог отделаться от предчувствия, что его собственные дни сочтены. Он еще не знал о провале Общего, но уже сомневался в том, что ему удастся съездить в Бухарест; в письме к недавно созданному Пазарджикскому центру из Пловдива он призывает собрать как можно большую сумму денег и добавляет: «… потому что нелегко поехать туда еще раз, а может быть, и никогда не поеду? Так что деньги, деньги!.. да соберите как можно больше и отдайте курьеру, которого знаете, если я не приеду через пятнадцать — двадцать дней»[216].
За несколько дней до этого он лично привез в Пазарджик письмо с подробными указаниями о работе организации и об обязанностях окружного центра, кончавшееся словами: «… пускай всякий член поскорее даст десятину со всего своего имущества, раз и навсегда… Пускай оценит свое имущество честно и по совести и даст что должен. Чисто народный человек приносит в жертву все, и себя тоже»[217]. Этими словами он хотел убедить членов комитета в необходимости членского взноса, но в них звучат чисто личные нотки. У Левского не было ни собственных средств, ни имущества; он имел лишь самого себя. Совесть говорила ему, что следует отдать все, не оставляя ни частицы для себя, что нельзя пожертвовать меньшим, чем целое, и он чувствовал, что близка минута, когда он должен будет принести свою жертву, единственную и окончательную. Он принимал эту мысль с беспечностью фаталиста и не колеблясь шел своим путем. Он походил на человека, работающего на берегу океана; близится прилив, его рев слышен все громче, а человек сосредоточил свое внимание на том, что делает, ибо работу нужно кончить прежде, чем его поглотит вода; и если он иногда оглядывается на гребни волн, то лишь затем, чтобы проверить, сколько у него осталось времени и что поэтому надо сделать в первую очередь.