Телевизионщики оживились и подкатили поближе, скользнув по нам любопытными глазами своих камер, и сосредоточились на маленьком костре. Там сжигали изображения еретиков, скрывавшихся от суда инквизиции. Первым вспыхнул портрет Эммануила, грубо намалеванной черной краской на большом листе бумаги. Я даже не сразу узнал Господа. Ни его обаяния, ни величия — карлик с чужим злым лицом. Впрочем, мне было бы тяжелее, если бы изображение было похоже на оригинал. Пламя поднялось выше и отразилось в ультрасовременном стеклянном здании, построенном здесь для контраста со старинным собором, отразилось и распалось на квадраты стекол, как оцифрованная картинка.
Кажется, в этом момент я еще надеялся, что этим все и кончится, что ограничатся сожжением изображений, а нас отвяжут и отведут в тюрьму. Не сожгут же нас, в самом деле! Но я ошибся. Наши костры зажгли. От церковных свечей, под колокольный звон и крик: «Оглашенные изыдите!» Или мне это только послышалось? Я закашлялся от дыма, а стеклянное здание слева превратилось в одно оцифрованное пламя. Сквозь клубы дыма я попытался поймать взгляд Марка, как спасительный обломок корабля, как щепку, за которую хватается потерпевший кораблекрушение. Но моего друга уже не было видно.
Я уже терял сознание, когда послышался гул, инквизиторы, зеваки и телевизионщики бросились в рассыпную, и на площадь, бесцеремонно подминая амфитеатры с креслами и коврами, выползли танки. Первый из них остановился, направив ствол пушки прямо на флаг инквизиции, а на башне появился человек, одетый в комуфляжную форму. Высокий и властный, нисколько не похожий на свое сгоревшее изображение. Он протянул руку в сторону костров, и пламя, шипя, осело, и вдруг исчезло совсем, оставив только тонкие струйки дыма. А из второго танка ловко выпрыгнул Якоб и бросился нас развязывать. Я чуть не упал ему на руки. Меня заботливо свели вниз, и Эммануил спокойно подошел ко мне и уже освобожденному Марку.
— Ну, что живы, шалопаи? — беззлобно поинтересовался Господь. — Ожогов нет?
Я мотнул головой.
— Нет… кажется.
А Марк преклонил перед ним колени и поцеловал руку.
— Прости меня, Господи, — тихо сказал он. — Я ни на грош не верил в наше спасение!
Господь улыбнулся, а я удивленно уставился на Марка.
«А, что же ты все время говорил?»
Он пожал плечами.
«Надо же было тебя подбодрить, труса несчастного!»
Эммануил поднял Марка и взглянул на потухшие костры.
— Им уже мало бескровной жертвы с хлебом и вином, — зло сказал он. — Жаркого захотелось!
Мне пришло в голову, что я виноват уж гораздо больше Марка, а стою перед Господом, как ни в чем не бывало, чуть не руки в карманы, и я тоже преклонил колено и поцеловал ему руку, а он помог мне подняться.
Флаг инквизиции был сорван, и теперь над площадью развивалось лазурное знамя с трехлучевым золотым знаком. Я сразу узнал этот символ. Его нам нарисовал Бессмертный Игнатий Лойола.
— Равви, что это такое, на знамени? — осторожно спросил я.
— Солнце правды, — улыбнулся Господь. — Символ спасения и возрождения мира, — и отправился к танку. Мы последовали за ним.
— В Хофбург[15]! — кратко приказал он, спускаясь в люк. И кивнул нам.
— Залезайте.
Мы въехали во внутренний двор императорского дворца «Хофбург» и остановились рядом со статуей императора Франца первого в римской тоге и с бакенбардами. Эммануил спрыгнул на землю и резко приказал:
— Всем оставаться здесь. В музее ничего не трогать. Узнаю о мародерстве — головы поотрываю! Филипп, Петр, Марк, со мной!
Мы нырнули в ренессансные «Швейцарские» ворота с красно-серыми полосатыми колоннами.
— Здесь должен быть вход в сокровищницу, — спокойно пояснил Господь.
В сокровищнице он бросил рассеянный взгляд на корону Священной Римской Империи, императорские регалии, сплошь золотую геральдическую цепь ордена «Золотого руна» и уверенно направился к обитой красным бархатом подставке, на которой лежало копье. Ничем особенно не примечательное копье. Ну, верхняя часть лезвия обмотала золотой, серебряной и медной проволокой, ну два металлических голубиных крыла на древке, ну золотые кресты там же. Ну, и что? И далась Господу эта потемневшая от времени железка! Однако он, затаив дыхание, подошел к постаменту и простер над ним руки. Стеклянная витрина разлетелась вдребезги, как от взрыва, и Господь бережно взял копье.