— Бывают. Но здесь пули прошли так, будто до этой деревяшки у них на пути вообще ничего не было.
— Ты хочешь сказать, что он призрак?
— Не знаю.
— Слишком материальный призрак! — отрезал я. — Мертвых воскрешает, время заставляет идти быстрее. Хотя… Ты помнишь, он раньше очень любил всех обнимать, целовать в лоб да гладить по головке. А потом все это резко прекратилось. Не помнишь, когда?
— Зимой.
— Слушай, Марк, ты уверен, что он все еще человек?
— Служу, кому присягал, и буду служить, кто бы он ни был. Пошли!
Я обернулся вместе с Марком. В дверях Тронной палаты стоял Иоанн и рассеянно рассматривал свои ногти.
— Ты следишь за нами? — взорвался я.
— Боже упаси! Меня за вами послал Господь.
— Откуда он знает, где мы?
— Ему по должности положено, — усмехнулся ангелочек.
— Куда идем? — спросил Марк.
— На Тяньаньмень.
Фань Сы просил прощения. Его отвязали от столба настолько, чтобы он мог встать на колени и сделать земной поклон. Эммануил стоял перед ним один среди коленопреклоненной толпы.
— Я раскаиваюсь, Тянь-цзы. Вы сделали то, что невозможно для человека, — прошептал он пересохшими потрескавшимися губами. — Вы можете убить меня.
Эммануил кивнул и тонко улыбнулся, а потом коснулся его плеча кончиками пальцев. Тело китайца обмякло и повалилось вперед вниз лицом. Он был мертв.
Я не видел и не слышал этого, но мне рассказывали, как в этот самый момент в эфир прорвались все теле и радиостанции мира. Их передачи были датированы вчерашним днем и заняты одной сенсационной новостью: Китай со всеми его городами и телебашнями по непонятной причине исчез из эфира всех стран Земли почти на два часа.
Да, новый «глинтвейн» Эммануила был бы забавен, если бы на площади Тяньаньмень не лежал труп человека, убитого его прикосновением.
Глава седьмая
Эммануил стоял возле стола в своем кабинете, и был одет в камуфляжную форму и армейские ботинки. Я подумал, как это он может обходиться без парчового халата, расшитого драконами, и высоченного трона. На столе за Господом стояли многочисленные телефоны и звонили, почти не умолкая.
Было шесть часов утра, второе мая. А я-то надеялся выспаться в эту ночь, которая, наконец, наступила. Но не тут-то было. Эммануил начинал войну, и ему понадобились сразу все. И все вертелось вокруг него. Он был центром мира и представлял собой единственную неподвижную точку мироздания. Точнее вращающуюся вокруг своей оси между бумагами, телефонами и посетителями.
— Полно, Пьетрос, засиделись мы в этом болоте! — объявил он, как только я вошел.
— Война?
— Государь не воюет, государь карает[50]! Ты, Пьетрос, будешь подле меня.
В этот же день начались бомбардировки войск бывшего императора Гунхэчжи в мятежных провинциях Гуандун, Гуанси, Гуйчжоу, Сычуань, Хунань и Фуцзянь. Но уже через неделю началась наземная операция. Эммануил считал всю землю своей вотчиной, в этом была, по крайней мере, одна положительная черта — не хотел портить.
Сопротивление бунтовщиков было не слишком ожесточенным. Или, возможно, мы больше верили в нашего Государя. В первых рядах армии сражались вооруженные юйвейбины и по поведению напоминали итальянских Детей Господа, если не Псов, превосходя всех, если не храбростью, то жестокостью.
В середине мая мы вошли в Нанкин. Традиционно мятежная «южная столица» пала и благоразумно вышла на улицы, чтобы приветствовать нового государя. Государь милостиво принимал подарки и поздравления. Охапки цветов ложились под гусеницы танков. Не думаю, чтобы это было проявлением любви, скорее конфуцианской «сыновней почтительности», утверждающей, что кто у власти, тому и следует подчиняться, или просто инстинкта самосохранения.
Гунхэчжи успел бежать из Нанкина в Шанхай. И мы последовали за ним. Через два дня мы вошли в Шанхай, но опять опоздали. Бывший император уплыл на военном корабле в Японию.
Прямо в порту, на набережной, Вэй Ши стоял на коленях перед Господом и просил прощения за то, что упустили. Был вечер. Солнце падало за город, превращая дома в черные силуэты с теплыми огоньками окон. Море погружалось в сумерки, но было еще жарко, несмотря на морской ветер.
— Ничего, он недолго протянет в христианской стране под властью иезуитов, — сказал Эммануил. — Я пошлю туда Лойолу. Можешь встать. Впредь будь порасторопнее. Я хочу видеть службу, а не пустую болтовню о сыновней любви и преданности.
Войска двинулись дальше на юг. Мы видели туманные горы, цепи, закрывавшие горизонт, как наложенные друг на друга силуэты, вырезанные из цветной бумаги — чем ближе, тем темнее. На склонах рос чайный куст, в долинах — влажные бамбуковые леса, а дальше, по склонам пологих холмов, как кривое зеркало, испещренное трещинами, или крылья гигантского насекомого, раскинулись бесконечные рисовые поля.
50
Цитата из «Мэн-цзы», произведения древнекитайского философа Мэн Кэ (327–289 г.г. до н. э.). «Мэн-цзы» входит в конфуцианское «Четырехкнижие».