Пианиссимо![80] Умоляю: пианиссимо. Я не должен сейчас вообще ничего слышать, а ко мне какие-то звуки прорываются!
А теперь ещё раз, Клемент! От пианиссимо в четыре такта к фортиссимо. Аккорд! Ещё аккорд! Рамм! Вамм! Отлично, Клемент!»
Шквал аплодисментов такой, что может не выдержать потолок. Восторженные, почти истеричные выкрики. Особенно выделяются резкие женские голоса:
— Клемент! Клемент!
Оркестр и дирижёр также снискали похвалу публики:
— Браво, Зейфрид! Браво, тутти[81]! Зейфрид! Зейфрид!
Капельмейстер вдруг отшвырнул дирижёрскую палочку.
Его жест означал: а при чём здесь я? В чём моя заслуга? Вон внизу стоит тот, кому вы всем этим обязаны!
— Жаль, что такой виртуоз, как Клемент, не выбрал более достойное сочинение, — отчётливо прозвучал чей-то скрипучий голос.
Кое-кто из публики поспешил поддержать его:
— Совершенно верно! Такой талант должен обладать более изысканным вкусом.
Стремясь перекричать расшумевшихся зрителей, Зейфрид несколько раз воскликнул:
— Бетховен!.. Бетховен!..
Он улыбнулся, дружелюбно кивнул второму капельмейстеру и медленно покинул зал.
Внезапно она возникла на пороге его комнаты.
Он медленно повернулся и, не вставая из-за рояля, устремил на неё удивлённый взгляд. Неужели она ему только привиделась? Он посмотрел на лежащий на рояле нотный лист. «Радостные ощущения от встреч в загородной глуши...» Ну, конечно, он постоянно думал о ней, вспоминал дни, проведённые в Гетцендорфе... Вполне возможно, что звуки и воображение оживили её образ...
Он заметил тающие снежинки на её подрагивающих веках, меховой шапочке и плаще. Ну да, разумеется, на дворе разгар зимы, и снежные кристаллики сверкают на солнце.
Её тёмные глаза сегодня казались больше, чем обычно. Может быть, след тайных душевных страданий, из-за которых и лицо её заострилось, а щёки впали?..
— Почему ты вчера не пришёл, Людвиг?
— Куда?
— Разве Гляйхенштейн тебе ничего не сказал?
Он отрицательно покачал головой.
— Он должен был передать, что тебя ждут на концерте. И я... я тоже тебя ждала. Был накрыт праздничный стол, я зажгла много, очень много свечей...
— Теперь я понимаю, почему Гляйхенштейн ничего мне не сказал, — подумав, через некоторое время произнёс Бетховен. — Потому что он настоящий друг.
— Какие же вы всё-таки, мужчины, глупцы, — несколько фальшиво улыбнулась она. — И ты, Людвиг, тоже. Думаешь, мне доставляет большую радость называть так великого пианиста и композитора?
— Что ты сказала?
— Совершенно не важно, что пишут эти болваны критики, — не слушая его, продолжала она. — А здесь я для того, чтобы вручить тебе рождественский подарок. — Её маленькие ручки долго рылись в муфте. — Мы с Гляйхенштейном приехали в одной почтовой карете. Детям нужен отдых, и поэтому мама и Тереза ещё сегодня ночью отбудут с ними в Карлсбад, а оттуда в Теплиц. Может быть, они проведут там целый год. Но кто-то должен остаться здесь и позаботиться о галерее и комнатах. Я решила принять на себя эту жертву. Надеюсь, ты не считаешь меня плохой матерью, Людвиг?
Слышал ли он её? Понимал ли сообщение, которое она считала своим подарком ему?
— Где ты так долго пропадала? — чуть насмешливо спросил он.
— Это упрёк? — Она как-то сразу оживилась. — Нет?.. Я очень разочарована, Людвиг.
Бетховен, казалось, совсем пал духом. Он беспомощно завертел головой, как бы ища доброго совета. Но в комнате, кроме них двоих, никого не было. Так, может, обратиться за помощью к музыке?
— Я наконец закончил сонату.
— Какую именно?
— «Аппассионату». Сейчас я исполню её. Я ведь даже не знал, куда её тебе послать. Где ты была?
— Если честно, Людвиг, то мысленно всегда рядом с тобой, а так очень далеко.
— Я помню, как ты слушала «Аппассионату» в «Золотом грифе», — потрясённо проговорил он. — Теперь моё сочинение, если так можно выразиться, стало гораздо более зрелым.
Бетховен заиграл, стараясь передать музыкой, как отчаянно и самоотверженно он боролся за неё, как мучительно все эти годы вспоминал о ней.
У неё на глазах выступили слёзы. Она тихо всхлипнула и подошла к нему.
— Могу я высказать своё мнение?
— Ты? Конечно, пусть даже не слишком лестное для меня, — удовлетворённо кивнул он.
— Соната навевает слишком мрачные мысли, лишает последней надежды. Я ещё тогда в «Золотом грифе» хотела тебе это сказать. Разумеется, сама соната просто изумительная, но сейчас я хочу поговорить о другом. Ведь ты мне даже руки не протянул, Людвиг. Или ты хочешь меня сперва поцеловать?