Ровантини собрался было почтительно взять венок из рук Фридерики, но вдруг бессознательно взметнул актрису в воздух, поцеловал её и мгновенно почувствовал на губах ответный поцелуй.
— Да он и впрямь вознамерился ещё и похитить моего «гения будущего», — рассмеялся курфюрст.
— Монсеньор?.. — Канцлер подошёл к рампе.
— Не стоит мешать влюблённым. Пусть опустят занавес.
Уже за кулисами Людвиг бросился вслед Ровантини, несущему на вытянутых руках Фридерику.
— Вот твой золочёный венок...
— Я дарю тебе, ибо ты просто блистательно аккомпанировал мне. — Ровантини отвернулся и нежно погладил своего «гения будущего» по голове.
Прошло полтора года.
Было только начало сентября, но на берегу Рейна уже пожелтела листва на кустах и деревьях. Люди говорили, что предстоит очень суровая зима.
За окном ярко пылали закатные отсветы, и Ровантини, чуть приподнявшись в постели, теперь не сводил с них глаз. Еле шевеля словно изрезанными ножом губами, он тихо спросил:
— Может быть, утром я?..
— Что, дядюшка Франц? — Людвиг отставил скрипку в сторону.
— Тебе что-нибудь нужно, Франц? — Госпожа Магдалена, войдя в комнату, озабоченно взглянула на его грудь. — Курфюрст с театром сейчас в Мюнстере. Может быть, он отпустит Фридерику?
— Зачем? Я счастлив, что могу избавить её от столь ужасного зрелища. Она мне уже ничем не поможет. Правда, раньше я надеялся, что близость любимой женщины подействует на меня благотворнее, чем воздух и солнце Италии, но теперь... — Он закашлялся и торопливо выдохнул: — Продолжай играть, Людвиг.
Солнце скрылось за горизонтом, и стало ещё виднее, насколько глубоко впали щёки Ровантини и как сильно похудели его руки.
— Его игра тебе не мешает?
— Да нет. — Ровантини грустно улыбнулся. — Он так скребёт смычком, что даже весело становится.
После ухода матери Людвиг подумал, что они по-прежнему считают его маленьким мальчиком, хотя он прекрасно понимает, что происходит с дядюшкой Францем, и знает, кого они называют неодолимой силой. Может быть, эта сила уже незримо присутствует здесь, в комнате, и нужно сделать так, чтобы дядюшка Франц её не заметил и не испугался.
— Ты как-то не слишком лестно отозвался о моей игре на скрипке, дядюшка Франц. — Он сделал вид, что сердится. — Ты и впрямь убеждён, что мне никогда не достичь исполнения дьявольской трели?
Сама мысль о столь огромных амбициях Людвига позабавила Ровантини. Он откинулся на подушки и весело хмыкнул:
— Не то слово. У тебя из-под смычка просто воронье карканье раздаётся. Но это не важно. Главное, что Христиан Нефе крепко держит тебя в руках. А он настоящий музыкант.
Тут он начал бормотать что-то невнятное, и Людвиг сразу же вспомнил дедушку, который говорил именно так, перед тем как отправиться туда, откуда ещё никто не возвращался.
Значит, это называется смерть! Людвиг тогда пережил незабываемый миг знакомства с ней. Теперь он знал её манеру обращения с теми, на кого пал её выбор. Ему даже показалось, что он слышит её тяжёлую поступь. Тем не менее Людвиг с нарочитым спокойствием спросил:
— Ну как там твои руки?
— Прости, Людвиг, но я оказался очень плохим учителем. — Ровантини с трудом выпрямился и с беспомощной торопливостью забормотал: — Давай, сыграй ещё раз сонату Генделя. Ну что ты медлишь? Всё, хватит!
Скрипка полностью расстроена. Болтовня не поможет, нужно только трудиться и трудиться.
Вроде бы ничего не изменилось, но Людвиг вдруг почувствовал, что в комнате присутствует кто-то третий. Дядюшка Франц даже не заметил, как смерть приблизилась к его постели.
— А ну-ка дай её сюда, Людвиг. Что ты так терзаешь скрипку? Ты хоть знаешь, что я назвал её «Фридерикой»? И пусть это очень старинный инструмент, пусть когда-то он был сотворён самим Страдивари[17], всё равно это очень большая честь для неё. — Ровантини вернул скрипку обратно, и Людвиг в отчаянии прямо-таки резанул смычком по струнам.
Через несколько минут в комнату вошла мать:
— Ну как тут Франц?
— Он даже не заметил, как отошёл в мир иной, потому что я... — Людвиг положил инструмент на покрывало, ткнулся в него лбом и громко всхлипнул: — Он же был моим другом...
Людвиг сидел за органом и, нажимая на клавиши, прислушивался к гулким звукам контрафагота. Однако в мыслях он был далеко отсюда.
Тогда после смерти Ровантини он отправился к патеру Ханцману с просьбой взять его к себе служкой. Он так мечтал обрести душевный покой возле алтаря. До сих пор в ушах звучали слова священника:
17