— Никто против тебя ничего не имеет, Людвиг.
Элеонора промолчала и начала ещё более пристально всматриваться в ноты, словно ища в них защиту. Но её глаза!..
Чуть позже вернулась госпожа фон Бройнинг и сразу же удивлённо спросила:
— Что с Людвигом? Он промчался мимо меня с искажённым лицом. Что здесь произошло?
— Ничего, chere Maman[25], — ответил за всех Кристоф. — Людвиг подарил Леноре своё первое напечатанное сочинение. Сел к роялю, начал играть, потом вдруг вскочил, захлопнул крышку и...
— Может, кто-либо из вас обидел его каким-нибудь необдуманно сказанным словом?
— Напротив, мама. Франц говорил о нём только хорошее.
— Правда, правда, — подтвердила Элеонора.
— А ты... ты, Леноре?
— А я вообще молчала, мама. Я, как и все мы, ни в чём не виновата.
Зима ознаменовалась обилием снега и праздников.
Такого снегопада здесь ещё не видывали. Днём солнце едва проглядывало сквозь густую пелену, по ночам через неё так же мутно мерцали звёзды. Скрежет лопаты затихал только глубокой ночью, однако по утрам Людвиг, направляясь в церковь, видел, что улицы по-прежнему тонут в сугробах.
— Не нравится мне всё это, — сказал как-то господин Фишер, расчищая вместе с Людвигом подходы к лавке и дому. — В Швейцарии уже случилось несчастье.
— Швейцария далеко, — ответил Людвиг.
— Но мы соединены с ней Рейном, — мастер Фишер смахнул снежинки с лица, — и если начнёт таять...
— Да Рейн даже две снежные лавины проглотит и отправит их в Северное море.
— Будем надеяться, будем надеяться.
— А что может случиться? — Людвиг опёрся о лопату.
— Он может явиться к нам в гости.
— Рейн?
— Людвиг, если верить древним церковным книгам... Конечно, не нужно пугать себя. Но мы уже познакомились с огненным дьяволом, и у меня нет ни малейшего желания заводить знакомство ещё и с водяным. Судя по церковным книгам, всё может обернуться ещё более ужасными последствиями.
После церковных служб Людвига как бы уносил вихрь праздников. Таким курфюрста его подданные ещё не знали. Казалось, вернулись времена баварского расточителя, и не хватало только выскакивающего из паштета карлика.
Граф Бельдербуш — «Кошка» — был тяжело болен. Возможно, «мыши» просто воспользовались благоприятной ситуацией и устроили лихую пляску.
Один бал следовал за другим, и по улицам под звон колокольчиков непрерывно мчались сани, доставлявшие гостей во дворец или, наоборот, развозившие их по домам. В дворцовых залах каждую ночь горели тысячи свечей, и их отблеск был отчётливо виден сквозь сыпавшийся снег. Порой, устав от балов, концертов, опер, спектаклей, игры в трик-трак и роскошных пиров, монсеньор начинал испытывать нечто вроде раскаяния. Тогда в нём просыпался епископ, который вспоминал о вечности и устраивал в церквах службы, также поражавшие своей роскошью.
Как-то Людвиг провожал ночью Нефе домой, и горбун, прислушавшись к бою часов на башне, пробурчал:
— Четыре. Через два часа тебе снова за орган.
— А я спокоен, — рассмеялся Людвиг. — Схожу сейчас в церковь, приободрюсь немного. Если я лягу в постель, меня уже никто на свете разбудить не сможет. А что с монсеньором?
— Только держи язык за зубами. — Нефе облокотился о плечо мальчика. — Монсеньор — это затухающая свеча.
— Кто-кто?
— Выразиться яснее? Ну, свеча, которая может ещё ярко вспыхнуть.
— А потом?
— Я тебе ничего не говорил, — угрюмо пробормотал Нефе, — и потом, я уже дома. Знаешь... давай поднимемся ко мне. Хочу преподать тебе хороший урок. Только тихо, не разбуди жену.
Горбун зажёг свечи и сбросил покрытую тающим снегом пелерину.
— Садись, Людвиг, и не бойся горы на письменном столе. Она не рухнет. Чем ты заинтересовался? Миниатюрой? Хорошенький мальчик, не так ли? В отличие от отца, у него напрочь отсутствует горб. ...Это мой покойный сын.
Людвигу даже в голову не могло прийти, что у его учителя есть ещё какая-то своя жизнь, в которой он может быть глубоко несчастен. Тем временем Нефе поднёс к горящей свече бумагу, а потом бросил её в железную печь.
— Ух ты, какое пламя. Слышишь треск? Ну просто Прометеев огонь. А сейчас набью-ка я трубку.
Пока он щедро накладывал табак в фарфоровую головку, Людвиг окинул глазами комнату. В небольшом помещении, где впритык друг к другу стояли клавесин, письменный стол и шкаф, а на стенах висели полки, передвигаться было почти невозможно.
Нефе выпустил густой клуб дыма в лицо человека, изображённого на вставленной в рамку гравюре:
— Плохой человек.
— Кто? Иоганн Себастьян Бах?