Он решил немного пройтись. Во всём теле чувствовалась усталость после бессонной ночи. Спать ему сегодня осталось лишь несколько часов, ибо он непременно должен был принять участие в этой затее. Однако ему было жаль тратить драгоценное время на сон, а комната, отделённая от остального мира круглой, как скала, винтовой лестницей, вдруг показалась ему тесной клеткой.
На шёлковой занавеске плясали три золотых пятна. Жильцы уже уснули, и лишь часовой беспокойно расхаживал взад-вперёд.
Возможно, из Франции от Бонапарта прибыли курьеры, и теперь его юный посол Жан-Батист Бернадот[39] внимательно изучал полученные депеши.
Бонапарт, Арколе[40] и Риволи! В Арколе Бонапарт, уже главнокомандующий французской армией, во главе своих ринувшихся в атаку солдат со знаменем в руках под градом пуль перешёл мост, а после битвы при Риволи продиктовал в Кампоформио[41] побеждённой Австрии условия мирного договора. Его посланец, будучи сам генералом революционной армии, вполне мог занять дворец в Хофбурге, однако он удовлетворился обычным домом. Он по-прежнему ощущал себя сыном скромного адвоката, который никогда не мог похвастаться наличием богатых клиентов.
Он, Бетховен, как-то сказал ему:
— Вы редко носите шитый золотом мундир, генерал.
Он никогда не забудет ответной улыбки Бернадота.
— Я предпочитаю носить в голове нашу идею.
Правда, у Австрии тоже была своя идея. Множество добровольцев стекалось под её знамёна, и Йозеф Гайдн как патриот в час величайшей опасности для отечества написал свою наиболее пламенную песню «Боже, храни императора Франца»... Даже он, Бетховен, внёс свою лепту в патриотический подъём, создав две композиции.
Интересно, закончил ли уже Родольф Крейцер[42] свои упражнения? Бернадот позволил себе единственную роскошь — он взял с собой этого профессора Парижской консерватории и поистине выдающегося скрипача. К тому же он оказался весьма обходительным и скромным человеком.
— Qui vive?[43]
Окрик часового прозвучал как выстрел. Солдату не понравилась поза человека, прислушивавшегося неизвестно к чему, и он перешёл через улицу.
Внезапно озорное настроение накатило на Бетховена, словно волна, и он решил проверить, какое впечатление произведёт его паспорт. Он вынул из бумажника белую карточку и протянул её часовому сперва пустой, а затем заполненной стороной.
Солдат мгновенно взял ружьё «на караул» и даже застыл от изумления, не сводя широко раскрытых глаз с лица штатского, которого он, согласно строгому приказу, был обязан приветствовать как генерала.
Бетховен улыбнулся и пошёл дальше. Бедный солдат ещё долго будет ломать голову, но, конечно, так и не догадается, что «на караул» он взял, приветствуя такую великую силу, как музыка.
После Кампоформио географическая карта сильно изменилась, и короны действительно теперь валялись в пыли, — но только не корона её величества музыки и уж тем более не в этом проникнутом её духом доме, где бывали многие нотабли[44] Вены. Ни у кого больше не было такого паспорта.
Здесь, в Вене, обычно музыкантов не причисляли к нотаблям. Им разрешалось услаждать своим искусством общество в благородных домах, а как только рояли смолкали, сразу же давали понять, что они люди из низшего сословия, попросту говоря, плебс, зарабатывающий себе на жизнь уроками и сочинением музыки. Исключения только подтверждали правила.
Тут он вспомнил о Жозефине. Ему казалось, что он знает её миллион лет и ощущает как вторую, лучшую половину своего «я». Но ведь она также принадлежала к знатному роду — его первая в жизни и самая сильная любовь. Выходит, его ждёт отказ...
Наконец он добрался до своей квартиры, зажёг свечи, и их отблеск отразился в лежащей на комоде золочёной табакерке. Он порылся в ящике письменного стола и извлёк оттуда изящную коробочку, подаренную ему принцем Луи-Фердинандом Прусским, сразу напомнившую о гастролях в Праге, Берлине, Дрездене, Лейпциге и Нюрнберге. В Берлине принц позволил себе сыграть на рояле, и Бетховен тогда ещё похвалил его:
— Вы играете не как принц или король, а как настоящий и весьма одарённый музыкант.
Воспоминания грели душу, но было это очень давно, и мир этот уже безвозвратно погиб.
Остались только глаза девушки.
День ничем не отличался от остальных, за исключением тех часов, когда в ушах вновь мягко зашелестел ветер и в глазах заплясало пламя, яркими бликами показывая ему путь... Но куда?
39
40
41
42
44