LI
Квашнин был на столько взволнован всем, что случилось с приятелем и, в особенности, отказом барона, что теперь вдруг невольно задал себе вопрос: «Что же — так его оставлять? Не помочь, чем можно? Стало быть, поступить, как и все эти блюдолизы? Кутить на его счет умели, а теперь, хоть год свисти, никого их не досвищешься. Надо помочь».
Но Квашнин остановился в недоумении. Он не знал, что он может сделать. И вдруг внезапная мысль осенила его. Не поехать ли ему в качестве друга тотчас же к барону и просить словесного объяснения, так как послание его чрезвычайно темно и ничего не объясняет.
«Пускай он мне прямо скажет все, назовет причину, которая понудила его на такой резкий шаг».
Квашнин решился сразу. Съездив домой, он надел новый мундир и менее чем через час после того, что он вышел от Шуйского, он уже входил в дом барона.
Человек пошел докладывать. Квашнин, назвавшись человеку, велел прибавить, что он является по весьма важному делу. Барон, узнав, что имеет дело с гвардейским офицером, приказал просить к себе в кабинет.
Уже двигаясь через столовую, Квашнин вдруг вспомнил нечто и невольно остановился. Ведь он когда-то беседовал с бароном, изображая из себя Шуйского.
«Ну, все равно, — подумал он, — теперь уж не до того».
Когда офицер переступил порог кабинета, барон двинулся к нему и, приглядевшись, приостановился. Он вспомнил лицо этого молодого человека, это тот самый, который когда-то играл с ним комедию, назвавшись Шумским. И у барона тоже явилась та же мысль: «не до того». Зато барон тотчас же догадался, по какому делу и от кого является офицер. Он поэтому не счел возможным подать руку и сухо попросил садиться.
— Вы, конечно, от г. Шумского? — произнес Нейдшильд.
— Нет, барон. Я являюсь по его делу, но он не знает, что я теперь у вас.
— Может быть, — отозвался этот равнодушно.
Квашнин немножко выпрямился и выговорил:
— Я утверждаю, барон, что Шумский не знает, что я решился быть у вас. Я не понимаю, по какому праву вы считаете возможным мне не верить.
— Я имею право господин офицер не верить словам молодых людей, принадлежащих к тому кружку гвардейцев, где все считается позволительным. Если им возможно менять свои фамилии, надевать разные костюмы, являться в дома и принимать у себя под разными личинами и, вообще, играть всякие комедии, то уж говорить им…
Барон не договорил и слегка пожал плечами, как бы удивляясь, что молодой человек еще имеет претензию обижаться.
— Но оставим в стороне вопрос, — продолжал барон, — имел ли я право так отнестись к вашим словам или, вообще, относиться так к вам, к господину Шумскому и вам подобным. Объясните, пожалуйста, кратко, какая причина заставляет меня принимать вас у себя.
— Я явился, барон, узнать какой повод вы имели, чтобы в короткий промежуток времени согласиться на предложение моего друга и тотчас же написать ему письмо с отказом. И мало того, по слухам баронесса уже невеста другого. Что могло случиться за несколько часов времени?
Барон помолчал, потом поднял свои светлые, честные глаза на Квашнина и вымолвил:
— Вы не знаете этой причины? Полагаю, что вы должны ее знать, что вы знаете многое из того, что я узнал вдруг неожиданно.
— Если бы я знал, барон, то я бы и не явился вас спрашивать.
— Вы друг господина Шуйского?
— Точно так-с.
— Давнишний?
— Да-с.
— И вы не знаете, кто господин Шумский! Странно!
— Как кто! — удивляясь, отозвался Квашнин, — вы сами назвали его. — Шумский, флигель-адъютант, артиллерийский офицер, сын графа Аракчеева, — не прямой, но зато единственный и любимец. А так как граф Аракчеев всесильный сановник в государстве, то очевидно, что Шумскому предстоит быть по соизволению государя — графом Аракчеевым и наследовать все состояние отца.
— Все, что вы изволите говорить, — отозвался барон, — я тоже думал. Иначе я никогда бы не дал своего согласия… Но все это оказывается только одним — как бы это сказать — un mirage[33]… вы говорите по-французски?
— Нет-с, не говорю, — нетерпеливо отозвался Квашнин, — и слова этого не понимаю. Вранье — хотите вы сказать?
— Нет, не совсем вранье, a… un mirage. Все это так казалось. Может быть, и самому господину Шумскому все это казалось, и теперь даже кажется. Я почти уверен, что Шумский действительно не знает сам ничего и только, вероятно, теперь узнает то, что многие уже знают.
— Барон, я ничего не понимаю. Потрудитесь объясниться просто, а не загадками. Вы сами желали, чтобы беседа наша была короткая.