— Господин Шумский, — выговорил барон, как будто слегка вспылив, — неизвестно кто, и что, и откуда. Он не сын Аракчеева, а подкинутый младенец. Кто его отец и мать — никому неизвестно.
Квашнин только слегка сдвинул брови и, помолчав мгновение, ответил тихо:
— Это, барон, безобразная петербургская сплетня, вражеская клевета, про которую не стоит говорить. Кому же лучше знать — Аракчееву самому или нам с вами — кто Шумский? И каким образом человек в положении графа Аракчеева станет называть и даже станет любить чужого ребенка?
— Да поймите, — воскликнул барон, — что он сам обманут! Сам Аракчеев. Только две женщины знают, кто Шумский — любовница графа и какая-то нянька, которая даже была у меня в доме.
— Но позвольте, барон. Откуда все это дошло до вас?
— Мне передал все мой родственник, молодой человек, которого я очень люблю и за которого всегда думал отдать дочь.
— Фон Энзе? — произнес Квашнин.
— Да, фон Энзе.
— Где же он подобрал эту клевету?
— Он узнал все это от девушки, которая жила у нас, которую зовут Пашутой, и она же была у меня сегодня утром и мне подробно рассказала всю историю происхождения господина Шуйского. И неужели вы думаете, что я бы основал мое решение отказать принятому жениху, если бы не было у меня верных сведений?
— Но почему же, — возразил, улыбаясь, Квашнин, — крепостная девушка Аракчеева знает то, чего никто не знает?
— Она узнала это от одной женщины, которая была взята в дом Аракчеева почти со дня рождения Шумского. Кому же знать лучше, как не ей! Она все рассказала Пашуте, и даже передала много подробностей, которых Пашута не хочет покуда рассказывать.
— И вы всему этому верите?
— Совершенно, — отозвался барон. — И согласитесь, что всякий в моем положении, несмотря на скандал, немедленно взял бы свое слово назад. Если бы я знал, что граф Аракчеев знает эту тайну и все-таки желает считать господина Шумского своим сыном, все-таки пожелает сделать его наследником своего имени и состояния, то тогда признаюсь вам…
Барон пожал плечами и прибавил:
— Не знаю, как бы я поступил. Побочный сын или приемыш — что лучше? По-моему, приемыш лучше. Если бы граф, хотя бездетный, хотел иметь сына, то лучше было бы, честнее было бы, взять приемыша и воспитать, нежели, будучи уже женатым, прижить ребенка с какой-то женщиной. Ну, да это все, — прибавил барон, — рассуждения, к делу не идущие. Я хотел сказать, что когда я писал письмо господину Шумскому, мною руководила уверенность, что сам граф Аракчеев обманут, ничего не знает, а что теперь, когда все раскроется, граф сам прогонит от себя своего обманным образом полученного подкидыша. И тогда — представьте себе мое положение, мое, барона Нейдшильда, потомка древнейшего шведского рода, человека, коего предки отличились во времена Карла XII, один из них даже…
— Но кто же вам сказал, — перебил Квашнин, — что граф сам обманут?
— Даже Густав-Адольф, — продолжал барон упрямо и не слушая, — в бытность свою…
— Но от кого же ваш Густав-Адольф мог это узнать, — возразил Квашнин.
Барон вытаращил глаза на Квашнина, потом сообразил и вымолвил с иронической усмешкой.
— Вам, кажется, неизвестно, кто такой Густав-Адольф.
— Почему же оно должно быть мне известно. Я знаю двоих, фон Энзе и Мартенса, но больше ни одного из офицеров немцев не знаю.
Барон собрался было разъяснить недоразумение, но потом легко дернул плечом и прибавил:
— Мы, кажется, объяснились. Я не могу согласиться отдать свою дочь за молодого человека, который завтра будет существовать одним своим артиллерийским жалованьем и сделается для Петербурга la bete noire[34]. Ведь на него все будут пальцем показывать. Наконец, легко быть может, что государь, узнавши, кто этот молодой человек, лишит его звания флигель-адъютанта. Хорошего приобрел бы тогда зятя барон Нейдшильд!
В это мгновенье Квашнин уже думал о другом. Он собирался спросить нечто, о чем думал еще дорогой к барону. Ему хотелось узнать одно обстоятельство, крайне важное для самого Шумского.
— Согласитесь ли вы, барон, отвечать мне на один вопрос, несколько щекотливый? Отвечая на него правду, вы бы крайне меня обязали.
— Если можно, отвечу. Если отвечу, то правду. Если не захочу сказать правды, промолчу. Я не из породы комедиантов, — прибавил барон, прищурив глаза и говоря ими: «я не ты и твои приятели скоморохи».
— Идет ли ваша дочь замуж за фон Энзе по своему желанию или по вашему приказанию? Простите, я выражусь прямо: к кому больше склонна баронесса — к фон Энзе или к Шумскому?
— Баронесса, — отозвался Нейдшильд, — молодая девушка, привыкшая почитать и уважать своего отца и слушаться его советов, полагаться на его опытность. Но, во всяком случае, баронесса так воспитана, что прежде, чем быть молодой девушкой, она, понимаете ли, avant tout[35] — баронесса Нейдшильд. Она точно так же обязана перед своими предками…