— Женись! — вдруг воскликнул Квашнин. — Ведь она дворянка. Кто они такие, я не знаю. Ты фамилии их не сказываешь, но ты сказывал, она на придворных балах бывает… Семья, стало быть, из высшего круга! Так женись…
— Хотел…
— Ну, а теперь… Расхотел, что ль… Опомнись! Что ты!
— Она за меня не пойдет, — резко выговорил Шумский. — Отец не захочет отдать, да и сама она любит другого. Почти любит. Что? Молчишь? Видишь, иного исхода нет. Один исход.
— Преступленье законов. Хорош исход!
— Ваших…
— Каких это наших… Про тебя они, стало быть, не писаны. Или все писаны про других.
— Конечно, не про меня. Я их не признаю. Их вы сочинили. Вы люди-человеки, такие же, как и я. Это не Божеские законы.
— Как не Божеские. Что ты! Это заповеди: «Не укради! Не прелюбы сотвори!» Еще Моисеевы заповеди! — вскрикнул Квашнин.
— То-то Моисеевы! — спокойно отозвался Шумский.
— Господом Богом данные ему.
— Ладно!.. Меня при этом не было. А с чужих слов петь я не охотник.
— Что ты, Михаил Андреевич… Так ты бы уж свои заповеди или законы сочинил, новые…
— Я и сочинил! — усмехнулся Шумский. — Первая моя заповедь: Добродетель есть мать всех пороков. Закон писан умницей, для дураков. Faites ce que je dis, et ne faites pas ce que je fais.[18] Надо, братец мой, Петр Сергеевич, больше мыслями раскидывать, во всякой вещи до корня доходить, все глупое и негодное к черту отбрасывать. Надо жить на свой образец, а не так как тебе дурень какой сказывает… На свете одно верно: рождение, мучение и смерть… Остальное люди выдумали…
— Так ведь эдак все стало быть… все… все… — Квашнин развел руками и запнулся на мгновенье. — Эдак у тебя все к черту пойдет… Все пустяки да трын-трава, что ни есть на свете. Это Вольтеровщина, да только не на словах, а на деле. Господин Вольтер писал всякое такое в книжках, а сам-то жил законно и порядливо, и кончил-то жизнь не в крепости и не в ссылке, а в собственном богатом доме, говорят, чуть не во дворце. А ты по его писаниям действовать хочешь. Ну и пропадешь. Что ж больше-то?
— И пропаду… Мне себя не жаль. Мне все в ней. Хочу я ее… Она мне — все… А все остальное — ничего.
— Ну, так пропадай… Что ж я скажу. Видно тебе так на роду написано. Баловала, баловала тебя судьба. Дала тебе все как есть! И фигуру, и деньги, и важное положение, и отличья, и все… все… Тебе мало всего этого… Подавай чего нельзя. Так видно и случиться долженствовало… По крайности все твои завистники перестанут тебе завидовать, когда услышат, как ты кончил.
— Ну, а если все обойдется счастливо! Тогда что скажешь? — вдруг вымолвил Шумский веселее и даже улыбаясь.
— Скажу: счастлив твой Бог. Подивлюся. Но все-таки скажу, что ты…
— Что…
— Что ты нехорошо поступил, т. е. извини, подло, мерзко. Не по-дворянски, а по-холопски.
— А твоя Мария из-за чего утопилась? Варшавянка? — произнес вдруг Шумский. — А позапрошлый год та, что постриглась в монастырь…
— Это совсем иное дело. Я шутил, а она полюбила сильней, думала женюся… Ну и пошла в монастырь. Но я ее не дурманил и не силой…
— А Мария вот эта, что век на груди носишь…
— Это совсем другое дело. Тут, как честный человек говорю, я был ни при чем. Это не пример. Вот тебе честное слово, не пример. Тут не было преступленья законов.
— Заладил! Закон — пугало огородное для воробьев, — раздражительно и капризно заговорил Шумский. — Нельзя жить по законам, если жить с ними нельзя. Хороши все эти законы тогда, когда в них человеку нужды нет. Исполняй закон, если он не становится у тебя поперек дороги, а который душит, давит, мертвит, жить не дает — черт с ним, по боку его, вдребезги его. И его, и все, и всех, что помеха! Зачем я на свет родился. Мучиться, что ли, как все. Нет, брат, шалишь. Не за этим. А затем, чтобы брать и взять все, что захочется!
— Да если все эдак заговорят, то ведь мир-то Божий кверху ногами станет!
— Все так не могут заговорить, на десяток людей всегда есть девять остолопов, которые с охотой рады, как волы, под всякое ярмо шеи подставлять. А если бы этот мир и перевернулся кверху ногами, то почему ты решил, что тогда будет хуже. Я думаю наоборот. Хуже того, как теперь живется людям — нельзя ничего и выдумать. А все отчего? От выдумок людских. Сами они себя связали по рукам и ногам всякими путами. А умный человек, зная, что всякий закон, обычай, правило, и все эдакое меняются совершенно чуть не с каждым столетием — не может уважать все эти перчатки людски…