— На Берлин… на Берлин… на Берлин!
Глава четвертая
ЗАВЕТНЫЙ ДЕНЬ
Ясное майское утро.
Гигантские столбы пыли. Бесконечные клубы густого дыма.
В столице Германии остатки разгромленных гитлеровских войск переживали агонию. Днем и ночью гремели орудия, грохотали танки, трещали винтовки и пулеметы. Как бы крепко ни стоял Берлин на граните своих мостовых, иногда чудилось, что вот-вот взлетит он в воздух, — таким оглушающим был грохот, таким сильным было сотрясение. В ночь на 16 апреля войска Первого и Второго Белорусского фронтов и Первого Украинского фронта начали штурм Берлина, осуществляя твердое задание Ставки: овладеть столицей врага и окончательно разгромить гитлеровских захватчиков.
Двести мощных прожекторов освещали путь штурмующим, ослепляя окопавшихся фашистов. Постепенно суживалось кольцо окружения, стянутое вокруг Берлина с востока, юга и севера. Пехотинцы уже прославившихся генералов Чуйкова и Берзарина, танковые дивизии Рыбалко, Катукова и Богданова, овеянные славой четырехлетних боев, преодолевая огромные трудности, по приказу маршалов Жукова, Конева, Рокоссовского шаг за шагом подступали к Берлину. Победоносные советские войска форсировали водные рубежи на реках Одер, Нейсе и Шпрее, переправились через многочисленные каналы, овладели железобетонными укреплениями и, наконец, 23 апреля вошли в Берлин. Разгорелись жестокие уличные бои, В центре Берлина гитлеровцы возвели свыше четырехсот железобетонных укреплений. Воинские части, оснащенные новейшими видами боевого вооружения, остервенело обороняли каждый метр от танкистов Богданова и Катукова. Захваченные в плен солдаты признавались, что гитлеровское командование вооружило пятьдесят тысяч человек «фауст-патронами», приказав, чтобы каждый уничтожил по крайней мере один советский танк. Но советские пехотинцы и танкисты рвались вперед со всей яростью, накопившейся за четыре года войны. За овладение каждой улицей, каждым домом вспыхивала ожесточенная стычка. Советские войска постепенно приближались к центру города. В рядах штурмующих говорили на всех языках советских народов о том, о чем мечтали, расставаясь с родными, к чему стремились в мучительные дни отступления, — говорили о мечтах, превращавшихся ныне в явь. И вот, наконец, 30 апреля 1945 года весь мир узнал, что победное знамя Советской Армии реет уже над рейхстагом. Первого мая в штаб советских войск в Берлине явился гитлеровский генерал Кребс и сообщил о том, что Гитлер покончил с собой. Генерал Кребс просил сообщить ему условия капитуляции гарнизона Берлина.
«Никакой речи об условиях! Безоговорочная и полная капитуляция!» — сказали ему в ответ.
Второго мая Берлин был окончательно занят советскими войсками. Триста тысяч фашистских солдат и офицеров сложили оружие.
Асканаз Араратян получил приказ командования Первого Белорусского фронта о том, что его дивизия будет принимать участие в штурме Берлина. 29 апреля дивизия уже участвовала в военных действиях под Берлином.
— Вот и исполнилось твое заветное желание, Гарсеван-джан! — улучив удобную минуту, воскликнул Ваагн. — Фашисты теперь за каждую мышиную норку рады были бы по тысяче туманов[19] платить…
Когда и при каких условиях высказал Гарсеван это желание — он и сам сейчас затруднялся вспомнить. Ему было ясно одно: настала пора того заветного подвига, о котором он мечтал с того дня, когда у него отнялся язык во время отступления из Керчи. Он на миг представил себе пройденный боевой путь, и душа у него наполнилась ликованием, смешанным с печалью. Унан, Грачия, Тиросян, Габриэл, потом Аракел… Разве не были достойны они увидеть этот день? Но если бы не самоотверженная отвага погибших, Гарсеван и его товарищи не удостоились бы великой чести участвовать в штурме Берлина…
— Да, Ваагн, немного уже осталось! Но вот это немногое кажется мне таким же трудным, как и весь пройденный путь! Помнишь, на берегу Одера, когда фашистские автоматчики прорвались к нам в тыл? Никогда не видел я нашего комдива таким сердитым…
Ваагн (ныне уже командир первой роты) покрутил головой и улыбнулся:
— Нет, что ни говори, умеет народ сказать свое хлесткое слово! — И он замурлыкал себе под нос слова старинной песни:
— Уж если хочется петь, пой что-нибудь хорошее, а то смешиваешь муку с отрубями, словно пекарь-неряха!..
— Уж сказал бы, что нанизываю украденные строчки, словно какой-нибудь бездарный поэт!