она течет для тебя
иди по ней
она наклоняется над костром
кончиком языка дотрагивается до уголька
он не обжигает
огонь ласков
он горит для тебя
потанцуй с ним
потанцуй со мной
бескрайность надо мной и внутри меня танцуй
я тот кто видит
бескрайность в тебе
ты бесконечно больше чем всего лишь маленький мятущийся человек с невысказанными горестями и криком запертым в сердце… есть предел, за которым нет ничего человеческого, словно обрывается мост и больше ничего, никакой земли дальше нет, ни воды, ни моря, ни света, ни тьмы, ничего, nada
Да. А помнишь эпифанию? Это было давно. Так давно, что ты забыл, перестал верить. Ты работал в те дни в школе. Тебя изводили безумные ученики. Сколько им было? Не старше двенадцати. И вот, доведенный до отчаяния, переполненный гвалтом до дрожи в руках, будто кувшин, доверху заполненный бурным течением, ты ударил кулаком по столу и закричал – в первый и последний раз – и все они затихли, как пламя погасло. Стояла тишина, и вдруг завеса, легкая прозрачная ткань, колыхнулась и сдвинулась, точно ее кто-то рукой приподнял, и вместо учеников сидело двадцать пять странных существ, все они излучали на тебя жужжащий поток лучей, они прощупывали тебя и ждали – что будет дальше. А потом ты поспешил в университет – Зоя заканчивала в три. Там тебя это снова настигло. Что это был за день? Ты думал, что сходишь с ума. В университетском кафе ты пил кофе вместе с двумя пожилыми преподавателями (обоих уж нет). Они говорили об Эстонии, которая утонула. Они говорили о пароме. Ты не сразу понял. Это было через два года после катастрофы. Или три… Три года спустя. Они сидят, пьют кофе и скрипучими, полными тоски голосами пилят время, правительства, деканов, министров, говорят, что если кто-то действительно сам лично это сделал, то невозможно себе представить груз, который взваливает на себя человек. С этим жить невозможно, и умереть страшно. И вдруг опять – завеса приоткрывается, и мир кажется таким же хрупким, как ты сам, потому что ты понимаешь: ты создан по тем же законам, что и он, и – из тех же волокон. Мир умирает с каждой умирающей тварью вместе. Бессмертия нет. Все временно. Все смертно. Нет создателя, который пребывает в постоянстве. Его нет.
Как никогда близко ты осязал его (Welt en sich[39]), окунулся и слился с ним… И с тех пор ты жил обычной жизнью. Был человеком. Убивал в себе память об эпифаниях. Писал бессмысленные стихи и пьески. Дошел до того, что тебя бросила дочь и предала жена. Ты стал рабом, ты продавал романы на распил. Ты слаб. И мир это видит. Твои друзья тебя не уважают. Потому что ты никому не хочешь доказывать… что ты силен, что ты талантлив, что ты – можешь усилием воли затормозить поезд, который мчит нас в неизвестность… ты не хочешь взвалить на свои плечи всю мировую литературу, не говоря о мироздании, и Сизифом идти в гору… ты не можешь даже пустить пыль в глаза и крикнуть (криво заломив шапку): я знаю, куда мы летим, и я сделаю все, чтобы привезти вас туда, где всем будет хорошо!