Да, ездил в Швецию. Может быть, на этом же пароме. Куда еще я мог поехать? Где еще сегодня живет надежда на спасение? Нашел? Нет. И там нету. Ни одной надежды. Ни свежей, ни поношенной. Хоть ты тресни. Даже Швеция с Эдвином, его папой и всеми блаженными идиотами, которых я там повидал, – никто и ничто не убедило меня в том, что надежда на спасение есть. Не о своей личной речь. Не для себя искал. Да, были такие, кто говорил: это возможно, возможно, да, но… Увы, ни один из них не внушил мне веры, что эта возможность осуществима. Поэтому ничто не изменится. Так все и будут барахтаться в оковах. Всему конец. Но я хотя бы попробовал. Бросался на мельницы, как Дон Кихот. Символ, самый прекрасный во всей мировой литературе. Ехал бороться со спрутом, левиафаном, колесом рабства, а оказалось – мельницы, все те же мельницы, на которых мелют человеческие кости, медленно, неумолимо, обращая усилия и страсти в муку… dough… то есть деньги. И конца этому нет и не будет. Я возвращаюсь с поражением и пустыми руками. Через бездну, беззвездную ночь, вино и бурлящие воды. Что мне осталось? Понюшка будущего. Бессонница. Моя жизнь сплошная бессонница. В каюте храп, перегар и бормотание. Что? Nej, nej, jeg vil ikke…[40] Норвежец. Интересно. Чего он не хочет? Что ему предлагают во сне? Бери. Tar det! Таг! Det er bare en drom[41]. Не слышит. И ладно. Сейчас я закрою глаза, и мрак переполнит меня. Там все окончательно сольется. Я стану ими, а они – мною. Я буду жить в каждом, как эмбрион, в котором светится продолжение чужой жизни, мнимой, как блик в окне… как тень падающего листа… он падал, и его тень скользила… как мой взгляд… по лицам прохожих… вокруг и внутри меня трепещущая бесконечность…