Пар в танцевальном кругу становилось все больше. Лэицэ перемежал бурные пляски медленными танцами, когда танцующим можно было лишь слегка покачиваться. Потом вдруг начиналась головокружительная «царина» и длилась так долго, что танцующие чуть не валились с ног. Молодежь в Вэлень танцевала молча, серьезно, удивляя ловкостью и изяществом. Только парни, недавно вернувшиеся из армии, выкрикивали время от времени забористые частушки. В Вэлень недолюбливали подобные выкрики, может быть, потому, что танцы бывали всего лишь раз в году — на пасху. Танцевали, правда, и на свадьбах, но тогда танцевало не все село.
Возможно, не любили частушек и потому, что слишком любили сами танцы и наслаждались их чарами в полном молчании. Но, пожалуй, ближе всего к истине будет предположение, что такова была натура золотоискателей из Вэлень, в душе мрачных и холодных, как недра земли, где и проводили они свою жизнь.
Мальчишки и девчонки веселились на лугу с краю, толкались, катались по земле, громко хохотали. С Козьего ручья непрерывно доносились выстрелы. Воздух был прозрачен, пахло зеленью, солнце окутывало все тончайшим мерцающим покровом. Шум и гам стоял на лугу столбом, и, если закрыть глаза, могло показаться, что где-то на небесах идет грандиозная перепалка.
Только солнце дошло до полудня, как Лэицэ разделил свой оркестр и отправился с шестью музыкантами «подсластить господам обед». Никто на лугу не обиделся. Таков был стародавний обычай, казавшийся всем вполне естественным. К тому же оставшиеся семь цыган прекрасно играли и без старшего. Танцующие даже не заметили, что он ушел.
Лэицэ прямым ходом повел своих музыкантов к бывшему письмоводителю Иосифу Родяну. Три кудлатых овчарки, похожие на серых медведей, рвались, дергая тяжелые цепи, и гулко, яростно лаяли, да так, что фараоново племя на мгновение опешило. Но тут же, оправившись, бодро двинулось вперед, поднялось по лестнице на широкую веранду второго этажа и там застыло. Из просторных светлых комнат доносилось женское щебетанье, мужские голоса и время от времени все перекрывающий хохот хозяина. Громовые эти раскаты, казалось, исходили из огромных кузнечных мехов.
Музыканты настроили скрипки и грянули «Проснись, румын…»[1] бурно, страстно, восторженно. В следующий миг тихо открылась дверь, и на пороге появилась Эленуца. Она слушала, прислонившись к стене, и на ее большие глаза навертывались слезы.
— Это «Отче наш» всех румын! — послышался громкий голос Иосифа Родяна, как только затихли последние звуки. — Лэицэ! Эй, Лэицэ! — загремел он из ближайшей комнаты.
— Что изволите, домнул Родян? — заулыбался скрипач, однако не сдвинулся с места.
— Лэицэ! — рявкнул хозяин.
Музыканты принялись подталкивать старшего.
— Иди, Лэицэ, иди!
Цыган ни за что не хотел переступить порога комнаты: Родян никогда не приглашал его к себе в дом. Кому только не играл по трактирам Лэицэ, наклоняясь со скрипкой к самому уху, бывал и в домах видных господ, все разговаривали с ним по-дружески, один только Иосиф Родян держался от Лэицэ на расстоянии. Лэицэ это смущало. Казалось, он даже побаивался великана. Но попытку приблизиться к Иосифу Родяну счел бы за унижение собственного достоинства. Гордый и самолюбивый, как все артисты, он хоть и сознавал, что, играя, служит хозяину и играет только потому, что тот хорошо платит, однако не мог простить Родяну, что ни разу не видел на его глазах слез.
Лицо музыканта сделалось суровым, сорокалетний жилистый цыган принял царственную позу.
— Не пойду! — отвечал он товарищам и тут же заиграл «сырбу».
Эленуца все забыла, слушая музыку. Она следила за легким скольжением смычка, за дрожанием пальцев Лэицэ и чувствовала, как вместе с веселой музыкой в ее душу проникает неясное томление.
Отзвучала «сырба», и на пороге возникла огромная фигура Иосифа Родяна.
— Лэицэ, дорогой, зайдите, пожалуйста, выпейте стаканчик вина, — пригласил Родян.
Цыган недоверчиво посмотрел на него, но не уловил насмешки. Ему даже показалось, что взгляд Родяна смягчился.
Он кивнул своим музыкантам, приглашая их за собой.
Иосиф Родян угощал музыкантов коньяком, ветчиной и куличом собственноручно.
— Пейте, пейте, добрый коньяк! — приговаривал он. — Пейте, это же лекарство!
Музыканты пили, не ожидая приглашения, и один только Лэицэ все отказывался. Нехотя жевал он ветчину с куличом.
С минуту письмоводитель испытующе глядел на цыгана, потом, круто повернувшись, взял со столика рюмку, наполнил ее и чокнулся с Лэицэ.
1
Стихотворение Андрея Мурэшану (1816–1863), призывающее к единству, опубликованное в период революции 1848 г., положенное на музыку Антоном Панном, стало чрезвычайно популярным гимном.