Беляев пропал… Не в том смысле, когда говорят «пропал от любви» или – про спившегося человека – «совсем пропал», а в смысле исчез. Совсем!
После кровавых событий в Москве он несколько дней не появлялся на работе и почти никого не принимал. Приезжал в Кремль к одиннадцати, подписывал бумаги и уже через час вызывал машину и отправлялся в свою загородную резиденцию.
В конце ноября он неожиданно задумал съездить в Таганрог. В его графике эта поездка не значилась, и поэтому служба протокола впала в панику, так как любая поездка первого лица готовилась не один месяц. Здесь не было мелочей. Даже кефир на завтрак везли с собой только тот, который нравился начальнику страны. Да и вообще все продукты подвергались тщательному контролю и в специальных контейнерах отправлялись в поездку вместе с генсеком.
Передовой отряд выезжал в точку предполагаемого визита за пару недель. Изучался маршрут перемещения от аэропорта и далее. Не было забора, который передовая группа не осмотрела бы со всех сторон на предмет его эстетической пригодности. И если забор кастинг не проходил, ставили новый или делали косметический ремонт старого.
Не было канализационного люка, оставленного службой безопасности без присмотра, – для верности их просто заваривали на время визита.
Крыши, чердачные окна, башенные краны – все бралось под особый контроль спецслужб.
Неблагонадежные граждане, проживающие в домах, расположенных по маршруту движения, безжалостно выселялись. Кого-то закрывали под надуманным предлогом на пятнадцать суток, кого-то сажали в ЛТП[30]. Не особо злостным – тихим пьяницам, душевнобольным в состоянии ремиссии, всяким подозрительным художникам и поэтам – настоятельно рекомендовали на недельку уехать куда-нибудь к родственникам. А кто таковых не имел или начинал качать права – этих безжалостно отправляли под арест за хулиганское поведение или оказание сопротивления органам милиции.
Желание генсека назавтра выехать в Таганрог было сродни указанию за день организовать полет на Луну. Но тот был непреклонен: ему взбрело в голову вспомнить спортивную молодость и пройти на яхте по Азовскому морю.
– Борис Нодарьевич! Ну какое море? – наседал на Беляева Скорочкин, который после бесследного исчезновения сына заметно похудел, отчего сразу сделался старше лет на десять. – У вас как раз встреча с генеральным секретарем НАТО, потом надо с американцами проблему сахалинского шельфа обсудить. Все в графике стоит. Кроме того, вы обещали на этой неделе принять Мусина – там, в Татарии, «зеленые» голову поднимают…
– Экологи, что ли? – мрачно спросил Беляев.
– Если бы экологи! Националисты!
– Не надо Мусина. Не люблю я его… Готовьте Таганрог, в море хочу! Свежего ветра… Душно здесь с вами…
Беляев в последние дни был особенно мрачен и необычайно тих. Что-то внутри у него сломалось, и теперь весь внутренний механизм функционировал со скрипом и перебоями. Может быть, еще и потому, что он резко бросил пить…
Но главная причина крылась в другом: в стране настали суровые времена. Кровавая бойня на «Краснопресненской» не только не успокоила народ, но, напротив, вызвала череду забастовок и акций протеста. Недовольство людей выплеснулось на улицы. И выплеснулось так, как это может быть только в одной стране мира – в России.
Наверняка всякий современный человек, родившийся в эпоху телевидения, хотя бы раз видел, какими бывают уличные волнения масс, так сказать, «у них», то есть за рубежом. Нет, вовсе не бескровными и совсем не безобидными! Но все-таки другими…
Вот разбушевавшиеся южнокорейские студенты яростно бросают в полицейских бутылки с зажигательной смесью, а те ведут по толпе огонь – сначала резиновыми пулями, а потом и боевыми. Есть убитые и раненые… Потом выясняется, что студенты бунтовали совсем не беспричинно, и очередного президента-коррупционера сажают в тюрьму на многие годы…
А вот палестинские мальчишки ведут уличные бои с израильским спецназом. Камни в одну сторону – пули в обратную. Есть жертвы… Потом в дело вступают настоящие боевики и регулярные части. Начинаются бомбежки и ракетные обстрелы. Война…
И уж совсем странно видеть, как где-нибудь на улицах Мюнхена стройными рядами идут добропорядочные немцы, числом человек пятьсот, протестующие против строительства атомных электростанций. Кругом полиция, которая охраняет демонстрантов. Начало – ровно в двенадцать дня. В тринадцать на месте разрешенной демонстрации нет ни единой митингующей души, ни одной оброненной бумажки и брошенного флага. Все тихо и мирно. Но власти всерьез обеспокоены недовольством народных масс…
30
Лечебно-трудовой профилакторий – закрытое учреждение, в котором при советской власти подвергали принудительному лечению от алкоголизма.