– А вот и помогите мне вспомнить, о каком русском поэте может идти речь. Герман что-то напутал. Я не помню, что он там мне читал в десятую годовщину нашей свадьбы – двенадцатого октября сорокового года. Это день нашей свадьбы. А портрет – тот, что вы видели, – написан по мотивам фотографии, сделанной именно в этот день…
– Двенадцатого? Значит, он имеет в виду цифры «один» и «два»?
– Ну, это самое легкое. Как и число «десять»: октябрь – десятый месяц. – Только «двенадцать» – это номер чего? Квартиры, дома, автобуса?… Ответ в стихах русского поэта, о котором я ничего не помню.
– Русскую поэзию я знаю хорошо. Скажем, если бы это были Пушкин или Лермонтов – вы бы запомнили?
– Я не знаю этих фамилий. Постойте… Давайте пойдем от обратного. Если честно, то я знаю только двух русских сочинителей – это Достоевский и Пастернак. Там у вас есть его книжка в шкафу… А, еще Шаляпин.
– Шаляпин – певец…
– Достоевский писал стихи? – не обращая внимания на реплику Каленина, спросила фрау Шевалье.
– Если и писал, то мне об этом ничего не известно. Полагаю, ваш муж читал вам не Достоевского. Может быть, Пастернака?
– Я смотрела фильм про эту плаксивую историю с доктором… Как его?
– Живаго!
– Писал стихи, говорите? Может быть, может быть… Прочтите что-нибудь по-русски из этого вашего Пастернака.
– «Вокзал – несгораемый ящик разлук моих, встреч и разлук…»[14] – начал Каленин читать свое любимое стихотворение… и вдруг осекся, вытаращив глаза на собеседницу. Та, в свою очередь, тоже обеспокоенно заерзала и пробасила:
– Непонятно, но очень похоже на Германа. Он тоже так подвывал, как вы. А про что стихи?
Каленин продолжал ошарашенно смотреть на собеседницу, а потом произнес:
– Если речь идет об этих стихах, то все просто: ваш муж намекает на то, что спрятанное находится на вокзале, в автоматической камере хранения. Номер ячейки – двенадцать. Первое число кода – «десять». Осталось понять, что там с ладонью…
– Ну вот видите!!! – Немка радостно хлопнула себя по коленям. – Я в вас не ошиблась! Вы очень сообразительны, мистер Каленин. И что же вы скажете про ладонь?
– На рисунке изображена ваша ладонь?
– Нет. – Женщина еще раз внимательно взглянула на свою морщинистую руку. – Я об этом думала. Нет, не моя. И пальцы не мои – явно длиннее, и рисунок на ладони какой-то странный. Точки какие-то… Таких ладоней не бывает… Мне кажется, что Герман произвольно провел несколько линий, чтобы обозначить складки… И как будто что-то рассыпал на ладони. Какой-то хаос… Что я тут должна понять? Я в растерянности…
Каленин пожал плечами:
– Увы, я не владею тайнами хиромантии.
– Я купила пару книг об этом. Внимательно их прочла, но ничего не поняла. Думаю, что рисунок на ладони к хиромантии не имеет никакого отношения. Ладно, мистер Каленин! Время – два ночи. Оставьте себе рисунок! – Фрау Шевалье вытащила откуда-то из складок своей одежды вчетверо сложенный листок бумаги и, развернув, протянула Каленину. – Я скопировала ладонь с портрета абсолютно точно… Вдруг вы что-то придумаете… У вас это хорошо получается. Спокойной ночи…
…Ночь, разумеется, опять выдалась беспокойная. Снова бродила по комнате безумная старуха, и Каленин даже разок прикрикнул на нее: хватит, мол, тут шастать! Но старуха не унималась, а вскоре показалась из проема шкафа в облике высоченного мужика, который, перегнувшись чуть ли не пополам, с трудом втиснулся в кабинет. Он тихо прошел по комнате и осторожно вынул из рук спящего Каленина бумагу, а потом на цыпочках пытался пробраться в коридор.
– Эй! – как можно более грозно крикнул Каленин, хотя на деле голос его со сна звучал сипло и тихо. – Вы, собственно, кто?
– Конь в пальто! – весело ответил ночной визитер по-русски, а может, Каленину только показалось, что прозвучал именно такой ответ. Каленин сделал еще одну попытку проснуться: приподнялся, вытянул руку и попытался схватить злоумышленника, но тот легко увернулся, а потом резким, профессиональным движением ударил Каленина кулаком в лицо, да так сильно, что тот рухнул навзничь как подкошенный и напрочь потерял сознание…
Москва, …мая 1986 года. Страшный генерал
«Как же это все могло случиться? Этот идиотский выстрел, эта дура Старосельская. История с выстрелом дошла до самого Горбачева. Доброхоты донесли…»
Дьяков отсчитал сорок капель валокордина, выпил залпом. Потом подумал, махнул рукой и налил себе рюмку коньяку.