— И что, это все правда? — не утерпел давешний скептик. — Нет, ну ясно, что малефик, но людям же только дай приврать. Чтоб свой страх оправдать, из кошки демона с вилами сделают. А уж если и правда что-то нечисто...
— Я сам это видел, — веско обронил инквизитор, тем самым положив конец любым сомнениям. Заподозрить в излишней мнительности или стремлении приврать ради красного словца следователя первого ранга ни у кого духу не хватило. — Разумеется, я учитывал субъективность восприятия и особенности отношения простых людей к малефиции, поэтому не поленился провести следственный эксперимент, велев мужику выйти из дома. Разумеется, он отказывался, умолял не заставлять, трясся... Но сила, что не позволила ему сделать ни шагу за порог, без сомнения была колдовским ветром, весьма, должен отметить, неприятным на ощупь, а отнюдь не порождением воображения и страха свихнувшегося деревенщины. Ветер поднимался, стоило ему выставить хоть какую-то часть тела за дверь, и утихал, едва лишь узник делал шаг назад, внутрь дома.
По аудитории прокатилась волна приглушенных «ничего ж себе», «жуть какая» и «вот так влип».
— А тебе, будущий страж душ человеческих, следовало бы с меньшим презрением и снисходительностью относиться к тем, кого тебе по долгу службы надлежит защищать, ибо поведение твое есть не что иное, как гордыня, причем до сих пор ничем не оправданная, — припечатал Буркхард, наградив давешнего скептика весьма недобрым взглядом. — И начинать служение людям с презрения порочно, ибо ведет к черствости, непониманию и неспособности достучаться до людских душ, id est к непригодности к следовательской службе.
Киферу приходилось знавать многих следователей и нередко доводилось сталкиваться с аналогичным подходом. Живая легенда Конгрегации Курт Гессе и вовсе о людях доброго слова не говорил. Но на его счету были сотни, если не тысячи спасенных жизней, множество рискованных операций и десятки изловленных и наказанных малефиков и еретиков, в том числе столь высокопоставленных, что кто другой бы попросту не рискнул схлестнуться с этими людьми.
— В общем, — продолжил свой рассказ инквизитор, — к моему появлению от населения деревни убыла добрая треть, еще часть сошла с ума, а остальные пребывали в состоянии непрекращающегося страха.
— И за все эти годы они так и не собрались обратиться к нам? — заметил паренек со второго ряда. Сложно было сказать с уверенностью, чего больше было в этом голосе: недоумения или неодобрения.
— Так боялись, небось, что уж теперь-то их точно сожгут всей кучей, проклятых-то… — снова встрял «непоседа».
— Так они же самосуд учинили, — вклинился «умник», — а за это вообще-то наказание полагается. Попытка исполнить работу инквизитора без права на подобное действие карается отсечением правой руки, клеймлением лба подобием Signum’а и последующим покаянием.
— Верно, — кивнул Буркхард, — хотя причина не только в этом. Часть деревенских, включая, к слову, старосту, попросту боялись идти с повинной в Конгрегацию по причинам, кои вы уже благополучно озвучили. Потому он и лишился чувств при виде Знака — решил, что таки явилась Инквизиция по их грешные души. Но с каждым годом все больше появлялось тех, кто считал, что лучше уж сдаться на милость властей, говорят же, что что-то поменялось, может, и не спалят всех разом. А кто-то и вовсе уже склонялся к мысли, что уж лучше один раз сгореть, чем год за годом жить и гадать, кого в следующий раз ветер приберет — тебя, твою жену или соседа. Была пара семей, что попытались убраться из деревни по добру по здорову или хоть детей к родственникам отослать, — не вышло. Только соберутся, за околицу выедут, — такой ужас их брал при виде дороги и открытого поля, что и сами не помнили, как домой возвращались. Пока опомнились, уже и лошадь распрягли, и пожитки по местам раскладывают. И отсидеться в родных стенах в очередной Dies irae[29] тоже не выходило: одного мужика завалило обвалившейся крышей, а сын с женой в том же доме не пострадали.
— Но даже из «сознательных» никто не обратился, — заметил «умник». — Что-то не верится, что они боялись гнева старосты больше, чем проклятия.