— Майстер Хауэр говорил со мной, — пожал плечами ликантроп, — потом, как я понимаю, связался с академией, а через пару дней сказал, что меня ждут. Мол, у хорошего друга есть решение. А когда я понял, куда надо отправиться — угадал и «друга». Вы были в монастыре в том году, и запах…
— И ты рванул, как железом прижаренный, через горы, через леса, через деревни и города…
— Я скрытно! — возмутился Хагнер. Стриг примирительно поднял руки.
— Bien, bien. Я верю в твои таланты и школу Хауэра. А теперь, mon ami, пойдем все же в дом. Я почти не испытываю холода, как и ты, но вот эти доблестные воины — их воображение стоит пощадить. Тебе же следует подобрать приличную одежду: у нас большие планы.
— И какие? — не утерпел Макс, наконец надевая Сигнум на шею и следуя за хозяином. Тот помучал гостя молчанием еще пару мгновений, а затем довольно промурлыкал, ныряя в отворенную дверь:
— Oh loup le plus lubrique[40], я отведу тебя в бордель…
Озадаченное молчание было ему ответом.
Ночной город, вопреки ожиданиям нелюдимого ликантропа, встретил их бурлением жизни. Не таким интенсивным, как днем; более томным, более расслабленным, но и более хищным. В чем-то это было похоже на лес — только запахов больше и звуки совсем иные. Макс подобрался, приноровился к изменившейся среде и решил уточнить пару вопросов.
— Скажите, господин барон…
— Можешь не «господинить», — дернул кистью Александер, обходя присыпанную песком и гравием, но все же заметную взору ночного существа лужу. — В конце концов, все мы служим одному делу. Обращение как к старшему — приемлемо, но господин у нас с тобой один.
Хагнер благочестиво перекрестился, а потом продолжил:
— Собственно, об этом я и хотел спросить. Разве то, что мы собираемся делать — не грех?
— А разве отъем человеческой жизни — не грех? — парировал стриг. Он ободряюще улыбнулся стушевавшемуся спутнику, а потом, сменив тон, принялся объяснять:
— Да, я знаю: тебе еще не доводилось. Ну, если не считать помощи в деле отправки на ту сторону бытия твоего же несносного папеньки сотоварищи. Неприятный был, насколько я слышал, тип. Еще раз напомню: ты молодец. И тебе несказанно повезло: судьба свела тебя с Гессе — а это, поверь, дорогого стоит. Он как длань Божия: неисповедимы пути его, но все сделанное им — делается к вящей славе. Угадай, чьей.
Голос барона вновь обрел ту серьезность и вдумчивость, которые так поразили Макса при первом еще разговоре о вере. Слушать было интересно — как всегда, когда говорящий был искренен.
— Так вот. Не думаю, что твой первый раз тебя минует. А да, убийство — грех. Но ежели сим грехом мы уберегаем от худшей участи десятки, а то и сотни невинных — не стоит ли оно того? На досуге спроси у того же Гессе, — глаза Хагнера полезли на лоб, когда он представил подобную перспективу, — не гнетет ли его тяжесть свершенного? А у него есть, что поведать… Если, конечно, для начала наш прославленный Молот Ведьм не отправит тебя по известным всей германской босоте адресам.
Усмехнулись оба. Молчание длилось еще немного, потом Александер хмыкнул:
— А плотская любовь, оплаченная звонким имперским серебром… Поверь, в этом ты сможешь исповедаться даже не конгрегатскому духовнику, а любому подвернувшемуся патеру. Мне же будет несколько сложнее… — он задумчиво цыкнул зубом и покосился на ликантропа. Тот недоверчиво дернул носом.
— То есть, вы же не собираетесь…
— О, mon cher, собираюсь, и еще как, — со странной смесью грусти и предвкушения выдохнул голос в ночи. — Увы, мне это необходимо. В том источник и благодати, и наказания. И я никогда, никогда не перестаю молить Его о том, чтобы Он избавил меня от страсти, которая дает мне и силы, и боль. Если бы можно было отказаться… Но увы, нельзя, — подвел итог барон. — У меня есть долг. И долг этот требует нести свой крест со смирением, делая, что потребно.
Макс утих, обдумывая сказанное. Тем временем они прошли еще пару кварталов, и на углу одного из них показался дом, изукрашенный яркой росписью. Вывеска небезыскусно отображала характер увеселений, предоставляемых внутри: девица, одетая, казалось, исключительно в собственные волосы, струившиеся до пят, прикладывалась к кувшину, в коем, как следовало понимать, плескалась отнюдь не вода. На входе расслабленно ширился плечами совершенно шкафообразного вида молодчик, а из дверей, распахнутых в меру зазывной необходимости, доносилось разудалое бренчание и заливистый хохот.
На господина барона громила посмотрел с предупредительным уважением и даже поклонился. Видимо, посетитель был не просто частый, а еще и уважаемый. Услышав же в отношении Макса «это со мной», поклонился еще раз — не так глубоко, но и не отделываясь кивком. Что и говорить, было лестно.