Берришон добавляет, что его обыскали и нашли какие-то таинственные карандашные записи (вероятно, блокнот со стихами), что дало повод полиции подозревать его в шпионаже — у полиции был приказ проверять все поезда с севера и востока. Властям не простили бы ни малейшей оплошности — национальные гвардейцы уже один раз захватили мэрию и пытались свергнуть правительство. Ярость народа грозила перелиться через край; повсюду говорили, что в неудачах армии виноваты предатели.
Рембо оказался жертвой этого психоза, Делаэ пишет: «Сначала он был заключен в общую камеру с толпой негодяев, которые избивали его; ему приходилось защищать свою честь, а его соседям по камере до этого и дела не было. Затем его вызвали на допрос, и в свои ответы он вложил столько ироничного презрения к закону, что разъяренный судья немедленно отправил его в Мазас» (по словам Изамбара, ироничное презрение к закону выражалось главным образом в сопливых рыданиях и «жутком страхе, какой бывает у загнанного животного»).
В следственном изоляторе (а вовсе не тюрьме) Мазас заключенные сидели в одиночках и общих камер не было; это была крепость на бульваре Мазас (в настоящее время бульвар Дидро), в ней содержалось около 1200 подследственных, по большей части политических.
Юного поэта сначала препроводили в канцелярию, затем в душ, пока его одежда проходила дезинфекцию в «серной». После этого надзиратель отвел его в камеру, где на площади в двадцать квадратных метров размещались санузел, подвесная койка, стул и маленький стол. Подъем был по звонку в семь часов; по второму звонку разносили еду, к этому времени заключенный был обязан убрать кровать и привести в порядок камеру. В половине десятого утра была одиночная прогулка, хождение взад-вперед по коридору, это был единственный раз на дню, когда заключенный покидал камеру. Ни один заключенный никогда не видел другого. Имелся ряд поблажек: разрешалось читать (в тюремной библиотеке было четыре тысячи томов), писать (бесплатно предоставлялись бумага, чернила и перо) и курить.
Дверь камеры закрылась, и Рембо остался в одиночестве. Он тут же написал четыре письма: матери, имперскому прокурору, комиссару полиции Шарлевиля и наконец Изамбару. Последнее сохранилось — это истерический крик «на помощь!» вперемешку с мольбами и наставлениями; видно, что автор находился в полнейшем замешательстве.
Париж, 5 сентября 1870 г.
Дорогой учитель,
Я поступил так, как вы мне советовали не поступать — я уехал в Париж, бросив родительский дом! Я отбыл в столицу 29 августа.
Сойдя с поезда, я был арестован — у меня не было в карманах ни гроша и я недоплатил 13 франков за поезд — и доставлен в префектуру, и сейчас ожидаю приговора в Мазасе. О! Я ПОЛАГАЮСЬ НА ВАС, как на свою мать; вы всегда мне были, как брат: я прошу вас немедленно помочь мне, как вы мне и раньше помогали. Я написал своей матери, имперскому прокурору, комиссару полиции Шарлевиля; если к среде, до отхода поезда на Париж, обо мне не будет вестей, САДИТЕСЬ НА ЭТОТ ПОЕЗД, ПРИЕЗЖАЙТЕ СЮДА, НАПИШИТЕ ПИСЬМО ПРОКУРОРУ ИЛИ ЯВИТЕСЬ К НЕМУ ЛИЧНО, попросите его за меня, ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ НА ПОРУКИ И ВЕРНИТЕ ЗА МЕНЯ МОЙ ДОЛГ! СДЕЛАЙТЕ ВСЕ, ЧТО В ВАШИХ СИЛАХ, и когда вы получите это письмо, напишите, вы тоже, Я ПРИКАЗЫВАЮ ВАМ, да, НАПИШИТЕ МОЕЙ БЕДНОЙ МАТЕРИ (Набережная Мадлен, 5, Шарлевиль), УСПОКОЙТЕ ЕЕ. НАПИШИТЕ И МНЕ тоже; сделайте это! Я люблю вас как брата, я буду любить вас как отца.
Жму вам руку
Ваш несчастный
[заключенный] Артюр Рембо из Мазаса
(И если вам удастся меня освободить, вы возьмете меня с собой в Дуэ)
«Садитесь на поезд, приезжайте сюда, верните за меня мой долг, сделайте все» — определенно, здесь Рембо очень похож на свою мать.
Пока суд да дело, Рембо сосредоточился на стихах, благо располагал бумагой и чернилами — подпись под автографом стихотворения «Вы, храбрые бойцы» гласит: «Мазас, 3 сентября 1870 г.».
Изамбар немедленно сделал все, о чем его просили — выслал Рембо деньги на обратную дорогу, вернул его долг и написал г-же Рембо. Вскоре после этого беглеца освободили, отвезли на Северный вокзал и посадили на поезд Париж — Дуэ.
8 сентября он оказался у Изамбара в настроении, какого следовало ожидать: он был зол сам на себя, был, разумеется, полон признательности к учителю, и в то же время предвидел неизбежный — и, естественно, скорый — конец своего приключения, возвращение и «материнские ласки».
Трехэтажный дом Изамбара, с симпатичным фасадом в итальянском стиле, находился на улице Аббе-де-Пре, в тихой части города.
Дом принадлежал сестрам Жендр, о которых мы уже говорили и которые взяли Изамбара к себе после смерти его матери и воспитали его. Самой младшей, Каролине, было 38 лет, ее сестер звали Изабель и Генриетта. Они держали шляпный магазин.
Все домашние, включая и приглашенного Леона Деверь-ера, приняли Рембо как блудного сына. «Поучения мы оставили на потом», — пишет Изамбар.
— Так вы видели Париж? — осведомился хозяин дома.
— Ну да… — ответил он. — Сквозь решетку «воронка».
— И вы, надо думать, приняли на ура провозглашение республики?
— Я как-то не следил за событиями…
Ему отвели уютную комнату на третьем этаже, в которой находилась библиотека. Первым делом нужно было заняться его внешним видом: разумеется, в душ, к тому же он вернулся совершенно обовшивев (несмотря на «серную»!). «Две ласковые сестры» усадили его на стул у открытого окна, выходившего в сад с пышной растительностью («натуральный тропический лес», как сказал впоследствии человек, купивший дом), и принялись за дело; Рембо описал это в стихотворении «Искательницы вшей»:
В этом стихотворении, полном чувства и тонких наблюдений, он сумел выразить необычайную непринужденность, порожденную истомой и неизреченной нежностью, которые охватили его, когда впервые в жизни он стал объектом женской заботы.
Изамбар известил г-жу Рембо о возвращении ее сына, справляясь о том, как ему теперь поступить, и одновременно прося ее быть милосердной к нему после того тяжелого урока, который был ему преподан. Он заставил беглеца приписать к письму от себя, что он раскаивается в своем поступке. Тот же хотел только одного: забыть навеки Шарлевиль вместе со всеми его жителями. Поэтому, ощущая себя в самом настоящем раю, он стал жить сегодняшним днем, как избалованный ребенок, без единой мысли о будущем. В самом деле, о таком он и не мечтал — безмятежные дни, посвященные чтению, прогулкам, поэзии. Ах! Как далеко была суета родного города и ежовые рукавицы «мамаши Рем».
Сначала он не вылезал из библиотеки, в которой, помимо прочего, были 21 том «Иллюстрированного журнала» и «Опыты» Монтеня; Рембо накинулся на них как голодный хищник. Его восхищало в них не столько содержание, сколько раскованность, резкость стиля. Одно место настолько ему понравилось, что он выбежал на порог дома и ждал там возвращения Изамбара, чтобы рассказать ему о своем открытии. Он зачел ему: «Поэт, по словам Платона, восседая на треножнике муз, охваченный вдохновением, изливает из себя все, что ни придет к нему на уста, словно струя родника; он не обдумывает и не взвешивает свои слова, и они истекают из него в бесконечном разнообразии красок, противоречивые по своей сущности, и не плавно и ровно, а порывами» («Опыты», кн. 3, гл. 9)[41]. Рембо просиял от радости, когда Изамбар улыбнулся. Долгое время после этого они подшучивали друг над другом, как два сообщника; Рембо только и делал, что повторял «как струя родника, как струя родника».
41
Пер. А. Бобовича по изд.