Разъезжали по стране и другие торговцы, переодетые политические агенты, инженеры и географы из Италии; назовем, среди прочих, Уго Ферранди, Сезара Незарино, Луиджи Робекки-Брикетти, Отторино Роза, Армандо Рондали, Науфраджио и Траверси.
Как видим, довольно многие люди делили с Рембо его «одиночество».
Поначалу дела шли хорошо. «Торговая ситуация в Шоа очень неплоха, — пишет Рембо Илгу 25 января 1888 года. — Спрос на оружие велик как никогда. Сообщение с Шоа достаточно активное, а дороги отсюда в Сайлу вполне приличные». Но так будет не всегда. 3 декабря 1889 года возле Энсы между Сайлой и Хараром подвергся нападению караван, перевозивший товары и деньги на сумму 25 000 талеров. Два капуцина-француза (монах Амброзий Кириерский и монах Этьен д’Этуаль) и с ними двое греков и несколько людей из сопровождения были зверски убиты в палатках во время отдыха. Сезар Тиан, опасаясь, что г-жа Рембо прочитает об этом в газетах, предупредил ее 8 января 1890 года, что с ее сыном все в порядке.
Вскоре безоблачное небо обложило черными тучами.
Сначала обрисуем политическую ситуацию.
В январе 1887 года итальянцы объявили войну императору Эфиопии Йоханнесу. Этот шаг должен был ускорить развитие событий и положить конец соперничеству между императором и королем Менеликом. Последний с жадностью принимал подарки и оружие от итальянцев, но не предлагал взамен своей дружбы. Подобное лавирование раздражало императора, который поддерживал идею общенационального восстания против экспансии итальянцев. К тому же он обвинял Менелика в том, что тот настроил против него короля провинции Годжам. Несмотря на уверения в дружбе с обеих сторон, все ждали столкновения. Именно в этот момент, очень своевременно для Менелика, произошло восстание интегристов (махдистов). Император отправился подавлять его и, уже практически держа в руках победу, был смертельно ранен в сражении при Матаме[226], а на следующий день, 10 мая 1889 года, скончался.
Вот что пишет Рембо домой 18 мая:
Должно быть, вы читали в газетах о смерти императора Жана (какой был император!) от рук махдистов. Мы в некоторой степени зависели от него. Точнее мы зависим, непосредственно от Менелика, короля Шоа, а он в свою очередь платил пошлину императору Жану. Прошлый год Менелик не хотел подчиняться и уже назревала ссора, но тут Жан решил сначала нанести удар по махдистам со стороны Матамы. Там он и остался… Ну и черт с ним!
Хотя законным наследником «Жана» являлся рас Мангата, Менелику удалось завладеть троном и 3 ноября 1889 года в соборе Энтотто он был коронован и получил титул «негус, король королей, Иудейский Лев».
Вскоре, чтобы ограничить бешеную активность итальянцев ему пришлось применить всю силу власти. В особенности это касалось северных провинций (Эритреи). 2 мая 1889 года он и граф Антонелли подписали Уччиальский договор, крайне лицемерный по содержанию, который не обязывал ни к чему Менелика, но содержал определенные требования к другой стороне. Вместе с тем у всех сохранялось ощущение, что в любой момент может разразиться война (на самом деле она началась лишь в 1896 году).
Естественно, все эти события катастрофически отразились на внутренней торговле. Гордый Менелик ненавидел белых, но скрывал это под маской патриотизма и вел себя крайне авторитарно и подозрительно, отказываясь идти на любые контакты. Он отдавал предпочтение итальянцам. Те засыпали его подарками и выгодными предложениями. Другим европейцам оставалось только платить огромные и к тому же постоянно растущие налоги.
Кроме того, чиновники в Хараре требовали все больше и больше. В отсутствие Маконнена, уехавшего в Италию, они установили новые таможенные пошлины на ввоз и вывоз товаров.
И наконец, в сентябре 1889 года Менелик решил ввести новый специальный налог для всех европейцев и заставил их подписаться на обязательный заём.
7 сентября 1889 года Рембо пишет Илгу о невыносимом самоуправстве властей: «Уже месяц людей ограничивают во всем, избивают палками, отнимают собственность, сажают в тюрьму, чтобы отобрать у них как можно больше денег. Каждый горожанин платил налог уже три или четыре раза. Этим налогом облагаются все европейцы, так как они приравнены к мусульманам. Я заплатил 100 талеров из требуемых двухсот, и еще меня вынудили, кажется, совершенно беззаконно и грабительски, предоставить ссуду в размере 4000 талеров. Это происшествие стало причиной письма, которое я прилагаю к этому посланию. И я был бы тебе очень благодарен, если бы ты передал его от моего имени королю».
Напрасные старания!
Ситуация сложилась действительно угрожающая. Королевские чиновники под угрозой расправы вымогали деньги, не выдавали расписок, не предоставляли никаких гарантий, не определяли сроков выплат по займам. «Все это очень меня удручает, — пишет Рембо, — если так будет продолжаться, я не выдержу».
Среди этих бурь и сложностей, непредвиденных и малоприятных, он все же старался крепиться.
Все считали его человеком честным, щепетильным, методичным, одинаково требовательным к другим и к себе. Его счета были в полном порядке, и, вероятно, только бесконечные изменения курса в Адене, Хараре или Обоке и рост таможенных пошлин вносили в них некоторую путаницу.
Как мы видим, он был аккуратный коммерсант, к тому же аскет. Его высокопреосвященство г-н Жароссо рассказывал братьям Таро: «Он жил очень просто. Много раз я встречал его с караванами мулов и ослов. Весь запас провизии, горсть сухого проса, он нес в кармане»4. Он же сообщал Анри д’Акремону: «Можно сказать, он жил в целомудрии и воздержании. Если здесь уместно такое сравнение, он жил как монах-бенедиктинец»5.
Он был честным предпринимателем. По словам Жюля Борелли, даже абиссинские чиновники уважали его за прямоту характера.
И вдруг в письме Илгу 20 декабря 1889 года в списке заказов и уведомлений о получении товаров мы находим фразу, послужившую в свое время поводом к большому числу дискуссий:
«Я напоминаю о своей просьбе достать мне хорошего мула и двух мальчиков-рабов».
В письме 23 августа 1890 года Илг ответил ему категорическим отказом. «Я нашел Вам хорошего мула (…) Что касается рабов, простите, я не могу этим заниматься, я никогда не покупал рабов и не хочу ввязываться в это. Я уверен в порядочности Ваших намерений, но я никогда этого не сделаю, даже для себя».
Снова Рембо обвиняют в торговле людьми — теперь, кажется, он пойман «с поличным». Черт возьми, начнут злословить некоторые, он покупал и продавал рабов кому угодно. Так можно говорить только не зная, что работорговля в Абиссинии была нелегальной. Отношение всех европейцев к ней было таким же, как у Илга. Лишь очень немногие, стремясь найти дешевую прислугу, покупали рабов. Г-н Е. Эммануэлли рассказывал, что у Аугусто Франзоя было три раба, которым он платил, как обычной прислуге из местного населения.
Добавим, что рабство в Шоа не имело ничего общего с древнеримским: в точности было неизвестно, кто свободен, а кто нет. Телесных наказаний не существовало. «Раб свободен, — писал 28 марта 1939 года Жюль Борелли Андре Тиану, сыну Сезара, — он работает в меру и у него всегда есть еда, так как его хозяин не имеет права уволить его».
Таким образом, не стоит делать из мухи слона; Рембо просто была нужна прислуга.
Второе, в чем его упрекал Илг (8 октября 1888 года), когда Рембо еще был жив, — это плачевное состояние его караванов. Животные приходили оголодавшими и больными. Рембо отвечал, что этого не может быть, и ссылался на свою, известную всем, щедрость. Но, вероятно, он и не был виноват; должно быть, его погонщики экономили на содержании доверенных им животных. Это больше похоже на правду, чем жалкие и глупые обвинения в «скаредности».
Он обладал практически всеми чертами, необходимыми руководителю фирмы: строгостью, методичностью, умением предугадать ситуацию, хорошим отношением к людям. Ему не хватало одного — уравновешенного характера. Ему мешали его частые «перепады настроения».