Из большой голосистой семьи арзамасских колоколов к нашему времени осталось только пять малых зазвончиков с колокольни Алексеевского женского монастыря. Их нашли в 1960 году на территории монастыря при земляных работах.
В 1935 году роняли большой колокол Воскресенского собора. Бывало, за двадцать пять верст слышался его благовест…
Если ты мастер, по-настоящему освоил свое рукомесло — почет тебе от малого и старого. А не достиг высот в деле избранном — чти одаренного талантом, знай о своем месте в ряду рукодельников.
Живописцев, а в старину их изографами называли, в Арзамасе всегда хватало. Славились еще в XVIII веке дьякон Воскресенского собора Ефим Яковлев, Андрей Горяйнов, Василий Тюфилин, Александр Блахин, Семен Иванов… Не случайно их называли «пресловущими».
Прекрасные иконы, уже со всеми признаками светского портрета, писали в школе академика А. В. Ступина, а после 1861 года в художественной мастерской А. В. Шмидта, И. М. Свешникова, бывших воспитанников Арзамасской школы рисования и живописи.
В самом конце XIX века и в начале XX образцом для местных живописцев служили работы арзамасского уроженца, академика, профессора исторической живописи, автора ряда фресок в Московском храме Христа Спасителя Николая Андреевича Кошелева.
Кошелев помогал в становлении живописной мастерской Понетаевского женского монастыря и потому часто живал у родичей в Арзамасе. Здесь он написал образ св. Великомученика Федора Стратилата, портрет боярина Ф. М. Ртишева, некогда подарившего городу большой клин своей земли и образ Христа с юношей к открытию водопровода в январе 1912 года. Детскому приюту имени И. С. Белоусова и П. И. Серебренникова мастер подарил прекрасную картину «Христос благословляет детей».[34]
…Однажды идет Николай Андреевич Соборной площадью и видит, что некий дядя пишет на треуголье кокошника привратной калитки Николаевского монастыря херувима и пишет-то не очень искусно — маловато в рисунке профессиональной выучки.
Остановился Кошелев, не промолчал:
— Дай-ка, братец, я поправлю…
Дядя, что стоял на стремянке, обернулся — лицо злое. Кажется, сам уж увидел, что не задался у него рисунок, да и краски кричат — когда-то еще их солнце пригасит… Едва тот живописец не кинул сверху: а поди-ка ты, господин хороший…
На мостовой красивый человек с темными пышными волосами, а худощавое, женственного абриса смугловатое лицо в ободье густой бороды. Одет по-городскому.
— А сможешь?
Кошелев мягко улыбнулся, коротко отозвался:
— Да уж постараюсь…
Поднялся Николай Андреевич на стремянку, взял палитру, кисть — скоро выправил херувима рисунком и так краски положил — живой херувим, так и кажется, что крылышки за плечиками трепещут.
В удивлении дядя внизу и рот раскрыл. Спрашивает:
— Да кто ж будете, такой искусник?!
— Кошелев я…
Живописец и руки опустил.
— Николай Андреич… Наслышан много о вас, в собор специально ходил, смотрел труды ваши… Нижайше прошу прощения, я же чуть на вас не накричал.
— Ничего, брат! Гордыню-то, иногда, поприжать не худо. Делом, искусством величайся — так мой первый учитель Давыдов советовал.
Пошел вниз Кошелев к Гостиному ряду. А сконфуженный живописец все кланялся и кланялся вслед профессору…