Обедня закончилась. Человеку с иным характером, живущему в иную эпоху, поступки Челлини, пожалуй, показались бы святотатством, однако они были совершенно естественны для такого непосредственного человека, каким был художник, и для той эпохи, когда Клеман Маро переложил на любовные стихи семь покаянных псалмов.
После возгласа «Ite missa est»[2] Бенвенуто и Катрин пожали друг другу руки. Челлини и Асканио, не сводя глаз с Коломбы, которая так и не подняла взора от молитвенника, пошли в сопровождении своих спутников окропить себя святой водой. Затем все вышли поодиночке и снова соединились в безлюдном тупике, примерно на полдороге между церковью и Нельским замком.
Катрин, как было условлено, осталась на позднюю обедню, что сделали также и Коломба с Перриной. Обе они пришли спозаранку и, прослушав раннюю обедню, ждали праздничную службу; ни та, ни другая не подозревали, что Бенвенуто и его ученики намереваются отрезать им дорогу в дом, который они так неосторожно покинули.
IX
НЕОЖИДАННОЕ НАПАДЕНИЕ
Наступила решительная минута. Челлини разделил десять своих воинов на два отряда: одному надлежало любым способом проникнуть в ворота замка, другому же — прикрывать его действия, палить из аркебуз или же отражать удары осажденных, если они появятся на зубчатой стене либо попытаются сделать вылазку. Во главе этого отряда встал Бенвенуто, а своим помощником он назначил нашего друга Асканио. Командовать вторым отрядом он приказал нашему старому знакомцу Герману — простодушному и храброму немцу, который сплющивал железный брус ударом молота и мог сразить врага ударом кулака. Герман же, в свою очередь, взял в помощники Жана-Малыша. Пятнадцатилетний сорванец был проворен, как белка, хитер, как обезьяна, и смел, как юный рыцарь; очевидно, проказник сумел завоевать искреннюю любовь Голиафа тем, что все время подшучивал над ним. Жан-Малыш с гордым видом встал рядом со своим начальником, к великой досаде Паголо, который в своей двойной кольчуге был неповоротлив и изрядно смахивал на статую Командора.
Когда обязанности были распределены, Бенвенуто в последний раз произвел смотр оружию и воинам и обратился с краткой речью к смельчакам, ради него отважно идущих навстречу опасности, а может быть, и смерти. Затем он всем пожал руки, благочестиво осенил себя крестным знамением и воскликнул: «Вперед!». Оба отряда немедленно тронулись в путь, двигаясь на некотором расстоянии друг от друга, и, пройдя вдоль набережной Августинцев, в тот час совсем безлюдной, скоро оказались у стен Нельского замка.
Но Бенвенуто не желал нападать на врага, не выполнив всех правил учтивости, полагающихся в таких случаях. Он нацепил белый платок на острие шпаги и, приблизившись к воротам, к которым накануне уже подходил, постучался; как и накануне, его спросили через железную решетку, что ему нужно. Бенвенуто повторил свое требование: он желает вступить во владение замком, пожалованным ему королем.
На этот раз его даже не удостоили ответом.
Тогда, повернувшись к воротам, он крикнул громким, властным голосом:
— Робер д’Эстурвиль, сеньор Вильбонский, прево парижский! Я, Бенвенуто Челлини, золотых дел мастер, ваятель, художник, механик и инженер, ставлю тебя в известность, что его величество король Франциск Первый добровольно и по принадлежащему ему праву пожаловал мне в полную собственность Большой Нельский замок! Ты же, вопреки королевской воле, отказываешься его освободить. И я объявляю тебе, Робер д’Эстурвиль, сеньор Вильбонский, прево парижский, что я возьму его силой! Защищайся! И, если из-за твоего отказа произойдет беда, знай, что ты сам отвечаешь за это на земле и на небе, перед людьми и перед Богом.
Бенвенуто умолк в ожидании ответа, но за стенами замка стояла тишина. Тогда Бенвенуто зарядил аркебузу и приказал своему отряду приготовить оружие; затем он созвал военный совет, состоявший из него самого, Германа, Асканио и Жана, и обратился к соратникам с такими словами:
— Сынки, сами видите, сражения не миновать. С чего же нам начать?
— Я взломай ворот, — предложил Герман, — и ви последовайт за мной, и все тут.
— Ты у меня настоящий Самсон, — похвалил его Бенвенуто Челлини. — Но как ты их взломаешь?
Герман осмотрелся и заметил на набережной бревно, которое, пожалуй, с трудом приподняли бы и четыре человека, наделенных необыкновенной силой.
— Я взломай бревном, — проговорил он.