Саладин медленно перекинул зерно четок, размышляя. Шобак – так называли эту огромную крепость сарацины. Но крестоносцы, построившие в пустынной местности южнее Мертвого моря эту цитадель, дали ей имя Монреаль – Королевская Гора [61]: некогда, когда возводили замок, сам король Бодуэн I участвовал в его строительстве. Ох, и любили же строить эти кафиры! Причем так, что правоверным приходилось прилагать немало усилий, чтобы покорить эти твердыни. Сам Саладин трижды осаждал Шобак-Монреаль, но так и не смог взять. А вот его более удачливый брат аль-Адиль (и как поговаривали, более умелый воитель) сумел взять неприступную твердыню. Поэтому Саладин великодушно оставил Монреаль брату, несмотря на все выгоды замка: мимо него пролегал торговый путь из Сирии в Египет и все проходившие мимо караваны платили владетелю замка дань. Но в данный момент Саладина интересовало лишь то, что Монреаль находился в нескольких конных переходах от Иерусалима, то есть достаточно далеко от франков, чтобы кто-то из них мог туда проникнуть и узнать, что там прячут исчезнувшую женщину.
– Я думаю, ты предлагаешь разумное решение, брат мой Адиль, – подытожил после раздумья султан. – И ты отвезешь туда пленницу, когда придет время. А там… ты сам сказал – только Аллах держит в руках весы судьбы. Итак, решено. Джоанна-назареянка отныне будет находиться в твоих руках, ты за нее отвечаешь! Но помни, все нужно сделать в тайне! Ты не должен об этом упоминать даже тогда, когда молишься в мечети перед Всевышним!
Еще недавно потрясенное и гневное лицо аль-Адиля посветлело, на губах появилась обычная ироничная улыбка.
– Мои уста скрепляет печать молчания, – склонился он перед Салах ад-Дином. – Слушаю и повинуюсь!
Глава 13
Замок Масиаф
Оказалось, что труднее всего свыкнуться с темнотой. Но некогда Мартина его учителя-ассасины научили: начинай считать; когда дойдешь до пятой сотни, глаза привыкнут к мраку и темнота станет видимой. Счету воспитанников в замках ассасинов обучали хорошо, да и с темнотой не обманули – Мартин и третью сотню едва просчитал, когда уже различил во мраке стены своего узилища, кладку из массивных блоков, а вскоре уже мог видеть каменную подпору свода вверху, под которой одна из плит слегка выступала. Итак…
Он собрался с силами, чтобы сделать рывок. Это было трудно – пленника кормили так плохо, что за время заточения его силы заметно истаяли. И все же он смог сорваться со своего места на каменной скамье, прыгнул на стену напротив и оттуда, оттолкнувшись и развернувшись в воздухе, вцепился за выступ наверху. Повис, а потом, переведя дух, начал подтягиваться. Раз, второй, третий… Сноровку и надежду нельзя терять даже в этом каменном мешке, даже на исходе сил и без надежды на спасение… Предаться отчаянию – значит погибнуть окончательно.
Подтянувшись несколько раз, Мартин с потаенным стыдом почувствовал, как напряженно дрожат руки, а некогда сильные пальцы уже не в состоянии удерживать вес собственного изможденного тела. При очередной попытке отжаться он сорвался, упал на слежавшуюся солому на полу, стал зализывать пальцы – один из отросших ногтей был сорван, и Мартин ощутил во рту солоноватый привкус собственной крови. До чего же он дошел: жалкий, обросший, изможденный, зализывающий, словно зверь, свои раны!
А ведь все могло быть иначе. Скрой он от Ашера свои планы, сдержись, утаи свою ненависть – и мог бы уйти, стать свободным, действовать по собственному усмотрению… Но он позволил прорваться гневу. Это была роковая ошибка. Это была слабость, за которую он поплатился.
Ранее Мартин считал, что может владеть собой в любой ситуации. Всегда держать себя под контролем, сначала думать, а потом действовать. Но оказалось, когда разум затмевают чувства, этой силе невозможно противостоять. И он сорвался, а в итоге оказался тут – в подземелье замка Масиаф, у ассасинов. Безысходно, гибельно, безнадежно… И он так слаб…
– Кажется, я пришел к своему концу, – произнес Мартин.
В последнее время у него появилась эта привычка – разговаривать с самим собой, чтобы просто слышать хоть что-нибудь, кроме собственного дыхания и шуршания крыс в прелой соломе. Интересно, что тут ищут крысы, ведь им, по сути, нечего есть – камни, солома и пустота. Ту жалкую баланду, какую приносили ему тюремщики, он с жадностью поедал всю. Не только голод заставлял его есть эту тухлятину на воде, но и какое-то упрямое желание выжить, иметь хоть какие-то силы, чтобы противостоять тем, кто желал его подчинить. И не стать добычей крыс, не разлагаться в собственных нечистотах.