— Господа, спасибо за хороший вечер! Я только очень устала. До свиданья! — Этими словами она отрезала путь к любым предложениям кавалеров продлить совместное пребывание.
— Спокойной ночи, Астрид.
— Спокойной ночи. Пожалуй, я пройду пешком. По свежему воздуху. — Урбан пытался вылезти из машины.
Дойблер схватил его за руку:
— Сиди! Ты — пьян! Поедешь со мной!
Машина рванулась. Задние колеса на скользкой дороге забуксовали, но все же, виляя, «опель» двинулся, и Астрид с облегчением вздохнула. Она действительно очень устала. Ей пришлось много танцевать. К тому же в один вечер на нее свалилось столько сюрпризов.
В тот же день после полудня — Астрид успела уже выспаться — к ней пришел Матиас.
— Мне стыдно за свое поведение вчера, — повинился он. — Все-таки эта русская водка — ужасная вещь. У меня просто раскалывается голова.
— Я сейчас приготовлю кофе, — предложила Астрид.
Урбан был мрачен. Он, конечно, чувствовал себя плохо, но что-то его еще угнетало.
— Матиас, что случилось? — наконец, не выдержав, спросила Астрид.
— Ничего особенного, — не очень любезно ответил он.
В таком тоне Ларсон не желала продолжать разговор. В конце концов, она перед ним ни в чем не виновата. Да и кто он ей? Но на этот раз она хитрила даже сама с собой. Она не хотела признаться даже себе, что Матиас стал ей небезразличен. Это был первый мужчина после смерти Павла, который вызвал в ней интерес.
Ее молчание Урбан воспринял как недовольство им и поспешил с объяснениями.
— Простите, Астрид. У меня действительно дурное настроение. Но дело тут не в нас с вами, а в мире, в котором мы живем…
— В мире?..
— Я выразился несколько фигурально. Я принес вам «Русского мальчика». — Урбан вынул из папки рисунок. Но Астрид даже не взглянула на него. Она ждала, что он конкретнее выразит свою мысль. Но Урбан молчал. Астрид принялась готовить кофе.
— Казалось, я давно уже привык ко всему. — заговорил наконец, Матиас. — Но вчера, а точнее сегодня, когда мы ночью ехали с Дойблером, он ерничал, можно сказать, издевался надо мной, говорил, что я — плохой немец. Потом сказал, что поступил новый приказ «Нахт унд небель эрлас»[7]. Скоро его доведут до сведения офицерского состава. Насколько я понял из его слов, этот приказ полностью развязывает руки вермахту на оккупированных русских территориях. И мне стало страшно за Германию! Если во Франции, где мне довелось быть, война все же носила некий оттенок рыцарского поединка, то в России она приняла характер чудовищной бойни! Здесь нет пощады ни женщинам, ни детям, ни старикам.
Астрид молчала. Она запомнила — «Нахт унд небель эрлас».
— Я встретился на днях со старым знакомым, — продолжал Урбан, — он служит в отделе формирования. Мы давно знаем друг друга, и он был предельно откровенен со мной: «Россия — это прорва! — сказал он мне. — Если мы и дальше будем нести такие потери, то Германия будет обескровлена, а само существование немецкой нации поставлено под угрозу. Мы латаем сейчас дыры призывниками 24—25 года. Причем одиночная подготовка этих юнцов недостаточна, поэтому через два-три дня они или гибнут, или попадают в госпиталь», — вот что он сказал мне.
— Вы сегодня в дурном расположении духа, — заметила Астрид.
— Это верно. Я вчера перечитывал «Русский дневник» Барлаха.
— Вы возите его с собой?
— А почему бы нет! Эта книга не запрещена. Вот послушайте, я сделал выписку. — Урбан достал блокнот и прочитал: — «Здесь, в степи, среди необъятных просторов и бесконечного горизонта, где все предметное, как одна могучая масса, вклубилось в бесконечность небес, я почувствовал скрытую необоримую силу». И еще: «Люди в могучих просторах, эти складки одеяний и коренастые фигуры, эти иссеченные ветром и непогодой лица — все это предстало передо мной и потрясло». Это был великий художник! — закончил Урбан.
— Удивительно сказано, — согласилась Астрид. — Удивительно, — еще раз повторила она. — То, что я сама смутно чувствовала, когда попала в Россию, выражено так ясно и точно. Он не только мастер кисти, но и слова.
— Вы так находите?
— Конечно. Я знаю, что Барлах преследовался. Он, кажется, умер?
— Да, он умер в Ростоке в тридцать восьмом году.
— Он был уже в преклонном возрасте?
— Да, ему было шестьдесят восемь лет. Последний раз я встречался с ним в тридцать седьмом году. Он был еще физически крепок. Но многие его работы уже были разрушены — и в Гюстрове, и в Гамбурге, и в Киле. Он не хотел больше жить. Вот одна из последних записей в его дневнике: «Свежеиспеченная эпоха меня не заполучит. Мой утлый челн погружается во тьму, я могу даже рассчитать время, когда захлебнусь».
7
Приказ «Нахт унд небель эрлас» предусматривал наказание любого лица на оккупированной территории, заподозренного в действиях против Германии. Наказание осуществлялось путем депортации в один из концлагерей без суда и следствия.