— Почему вы так решили?
— Ну, Астрид — совсем молодая женщина, а вы…
— А сколько бы вы мне дали лет? — спросил Кёле.
— Я не знаю. Что-то около пятидесяти…
— Мне тридцать девять лет, — сказал Кёле.
— Вы моложе меня? — удивленно воскликнул Урбан.
— А вам сколько?
— Мне? Сорок. Вы — женаты? — спросил Урбан.
— В разводе. А вы?
— Я — тоже. Значит, мы в одинаковом положении…
— Не совсем, — сказал Кёле. — Чтобы между нами не было никаких неясностей, скажу вам, что Астрид для меня, как младшая сестра.
— А почему вы заговорили об этом?
— Потому, что вам нравится Астрид.
— Откуда вы знаете?
— Ну, это так заметно. Достаточно было увидеть вас на новогоднем балу. И эта сцена с Дойблером…
— А вы наблюдательны.
— Просто я был трезв. Я не пью спиртного, — пояснил Кёле.
— Как наш фюрер?
— Я — нездоров.
— Да, это видно. Простите, я не хотел сказать ничего дурного.
— Ничего. Так что, Матиас, — впервые назвал Кёле Урбана по имени, — вы не должны видеть во мне соперника. Я нуждаюсь в общении с людьми, как и каждый. Да и вы тоже. Хоть вы тут и распространялись об одинокой душе, которая сливается с природой. Признайтесь, что вы просто петушились перед Астрид.
— Вы мне нравитесь, — сказал напрямую Урбан.
— Вы мне тоже.
Астрид застала мужчин оживленно беседующими.
Выпив чаю, Кёле стал прощаться. Астрид пошла его проводить.
— В общем, этот парень, кажется, не так плох, — осторожно заметил Кёле. — Во всяком случае, в вермахте таких я встречал не часто.
— Но мы так и не поговорили, — сказала Астрид.
— Я понял, что выпроводить его трудно. Буду в Таганроге через неделю. Можете сказать Дойблеру «да». Но не идите сама к нему. Если его предложение было серьезным, он напомнит о нем. Посмотрим, что он предложит.
Стояли жестокие морозы сорок второго года. На черном рынке топливо стоило баснословные деньги. Люди, жившие в домах с центральным отоплением, буквально замерзали. Астрид была довольна своей квартирой. У нее была печь, которую исправно топила Полина Георгиевна.
Урбан готов был приходить каждый вечер, но Астрид ограничила его визиты.
— Матиас, вы уже приходите ко мне, как домой.
— Я был бы счастлив ваш дом называть своим. Я так давно не имел дома. Да имел ли я его когда-нибудь?
— Вы, наверное, преувеличиваете.
— К сожалению, нет. Даже когда я жил с женой, дома как такового у нас не было. Леа вечерами работала, выступала. А днем спала. Конечно, у нас была горничная, но это совсем не то. Обедали, как правило, мы в ресторанах. Словом, было такое ощущение, как в поезде. Едешь по бесконечному маршруту…
— Но ведь у меня, можно сказать, тоже горничная. Она убирает.
— Разве дело в том, кто убирает? Дело вовсе не в этом, — повторил Урбан.
— А в чем же?
— В домашнем уюте.
— А что вы имеете в виду конкретно?
— Мне это трудно объяснить. Вы излучаете домашний уют. Вы особенная женщина. Вот такую мне хотелось бы вас написать.
— Но вы мне ничего не показываете. Работа продвигается?
— Продвигается, но медленно. Мне нужны настоящие, хорошие краски. Кажется, я нащупываю что-то новое. Вы не задумывались, почему у итальянцев столько великолепных живописцев? Английский канал[8] как бы служит границей. В Англии — великие мыслители, политические деятели, музыканты, поэты, но почти нет живописцев.
— Мне кажется, вы не совсем правы.
— Назовите мне великого английского живописца, который бы потряс ваше воображение. Вряд ли назовете. Англичане — флегматики. Их художественная доблесть — усидчивость за полотном. Тона и полутона, тончайшие оттенки — вот их доблесть. У итальянцев же под кожей их персонажей клокочет кровь.
— Но итальянцы и колористы отличные, — добавила Астрид.
— Согласен. Но цвет у них высвечен солнцем. У англичан все пасмурно, серо — зелень, небо, море. У итальянцев — праздник красок!
— Какое впечатление на вас произвел Кёле? — спросила Ларсон.
— Он — человек, безусловно, довольно образованный и интересный. Но у меня все-таки осталось впечатление, что он как бы в какой-то оболочке.
— Что вы имеете в виду?
— Это довольно трудно объяснить. Пока вы готовили кофе, мы немножко поболтали о боге.
— О боге?
— Ну, не совсем о боге. Он сказал, что его мать была очень набожна. Я заметил, что религия перестала быть тем, чем была прежде. Что церковь все более политизируется, становится одним из институтов политики государства. Кёле согласился, но тут же добавил, что так, по его мнению, и должно быть. Тут мы заспорили. В принципе не отрицая того, что церковь все же один из общественных институтов, я высказал мнение, что она не должна подчиняться государству, что у нее особая миссия. Я сказал ему, что как-то в Берлине слушал проповедь епископа Раковского. Он примерно говорил в таком духе: кто же может усомниться в том, что немецкий народ стоит в центре Европы и что содержание этого понятия выходит далеко за рамки географических или геополитических представлений. Вот, сказал я, пример того, как высокое церковное лицо приспосабливает духовную миссию церкви к утилитарным, программатическим задачам государства. Тогда зачем церковь? Священнослужители? Их функции с успехом выполнят уполномоченные партии в вермахте. Кёле заметил, что все должно быть подчинено одной цели. Я спросил его, знает ли он о приказе «Нахт унд небель эрлас».