— И что написала вам «мамочка»? — поинтересовался Кёле.
— Написала, что гордится мной, что во мне заговорила воинственная кровь фон Бергов. А мой «грех» — брак с Павлом — простила.
— Тогда все в порядке. Вы получили письмо с оказией?
— Мне передал его дядя Карл. Генерал Макензен, — пояснила Астрид.
— Вы виделись с ним?
— Да. Он прислал за мной машину.
— Где он находится сейчас?
— Под Мариуполем.
— Как настроение генерала? Как он оценивает летнюю кампанию?
— Я бы сказала, он настроен пессимистически, хотя впрямую каких-либо высказываний подобного рода не делал. Он только в открытую признал, что русские научились воевать.
— Признать это — большой смелости не надо. Это теперь видит весь мир. Что еще любопытного он говорил?
— Может быть, Кёле, вам интересно будет знать мнение генерала о Русской освободительной армии?
— Это действительно интересно.
— Макензен не верит в эту затею. Считает, что она ничего не даст потому, что немцы плохо обращались с русскими.
— Ах, уж эти знатоки «русской души», — зло сказал Кёле. — Они думают, что стоило бы русскому в начале войны показать пряник, и он охотно подставил бы шею под немецкое ярмо. Я уже от многих немцев слышал подобные рассуждения: мол, надо было с русскими не быть столь беспощадными. — Вдруг Кёле замолчал. По лицу его пробежала болезненная гримаса.
— Вам плохо? — встревожилась Астрид.
— Прилечь бы, — тихо сказал он.
— Сюда, пожалуйста. На диван. Может, приготовить грелку?
— Не надо. Дайте только чем-нибудь накрыться и стакан воды.
Астрид взяла подушку в спальне, плед. Принесла воды.
Кёле выпил какие-то таблетки. Прилег.
— Я немного полежу. Это скоро пройдет.
— Прикрыть дверь?
— Прикройте.
— Дорогой мой Кёле, вам надо серьезно лечиться.
— Вот война кончится, будем лечиться.
— Как хорошо было бы, если бы она скоро кончилась.
— Сталинград — это начало конца, — сказал Кёле.
Запив лекарство водой и согревшись под пледом, Кёле уснул на диване. Когда он проснулся, боль отступила.
— Вы уж меня извините. После лекарства меня всегда клонит ко сну. Вернемся к делам. Я надеюсь, что скоро вы начнете работать с Дойблером. Наше командование интересует структура разведывательных и контрразведывательных органов на оккупированных русских территориях. Сведения по-прежнему передавайте мне. Время от времени будете навещать меня в госпитале: ведь мы старые знакомые.
— Вы все это как бы проигрываете, на всякий случай, — догадалась Ларсон.
— Пожалуй, что так.
— Я тоже думаю, что мои посещения ни у кого не могут вызвать подозрений. Я навещала Панкока. Если бы здесь был Урбан, естественно, ходила бы к нему.
— Кстати, где он?
— В Германии, в госпитале.
— Что-нибудь серьезное?
— Я ничего не знаю.
— Вы его любите? — прямо спросил Кёле.
— Раньше я этого не знала, теперь могу сказать: да. Что же мне делать, Кёле?
Он ответил не сразу.
— Это, наверное, придется решать вам самой. Только смотрите, — тут же предостерег он, — ни звука о своей работе.
— О чем вы говорите. Его ведь нет здесь! И может, никогда я больше не увижу его!
— Спокойнее, Астрид. Спокойнее. Я уверен, он даст знать о себе.
— Вы просто великолепны, Астрид! Великолепны! — повторил Дойблер. — Эта форма вам к лицу!
Черная узкая юбка, черный китель, кипенно-белая блузка и черный галстук — все это действительно хорошо смотрелось на Ларсон. Три дня назад пришли документы из Берлина. Ларсон присвоили звание шарфюрера[18]. Она была утверждена помощником Дойблера.
— Вы уже знаете, Астрид, что ваш дядюшка генерал Макензен ушел в отставку? — спросил Дойблер.
— В отставку? Но почему?
— По состоянию здоровья, — не без иронии сказал Дойблер.
— Я была у него недавно, он ни на что не жаловался.
— Есть болезни тела, а есть болезни духа, — наставительно, в своей обычной поучающей манере заговорил Дойблер. — Болезнь духа пострашнее болезни тела.
— Это так неожиданно, — сказала Астрид.
— Вы огорчены?
— Как вам сказать?..
— Не огорчайтесь. Теперь вашим покровителем буду я. А со мной не может такого случиться, как с генералом Макензеном и другими генералами, которых наш фюрер выгнал из армии[19].