— Так, может, они того и не ведали. Дворяне от их имени зло творят, — прохрипел колодник.
— Должен бы знать, коли царь. А коли и не знал, можно ли таковому царством править? Державе нужна голова умная…
— Истину говоришь, батюшка. Так и есть оно, — раздались голоса рыбаков.
Кто-то, осмелев, не удержался и спросил:
— А самого-то тебя как величать, батюшка?
— Я атаман Метелка — Железный лоб.
Заметайлов достал из-за пояса шапку и надел ее, надвинув на самые брови.
Клубился и таял над костром белесый дымок, взлетали и гасли красноватые искры.
Свитые кольцами волоски рыжей бороды точно кружились в затейливой пляске. Золотистые блики дробились на латах, на мече рыцаря, нашитого на шапку. Теперь на эту простую баранью шапку ватажники смотрели с не меньшим почтением, чем на царскую корону.
Молчание длилось только мгновение, а затем зашумел, загомонил стан:
— Батюшка, желанный ты наш!
— Не ждали тебя в такой глухомани!
— Пушчонки чугунные возьми!
— Веди нас на господскую погибель!..
Многие плакали.
Заметайлов встал, растерянно вглядываясь в радостные лица ловцов. Всего он ждал, но не думал, что и сюда, в этот Култук, долетит о нем народная молва.
Ночью атаман долго возился на камышовой подстилке, не мог уснуть. Вот ведь сколько дней, и все больше идут со слезами. Он не любил слез. Но они лились неудержимо, и каждая слеза была требованием. Со смутным чувством близкого ужаса Заметайлов понимал, что он не столько атаман над ними, сколько их слуга и раб. Блестящие глаза мужиков ищут его, приказывают ему, зовут.
Тревожно перебирал в памяти все сказанное ловцами и дивился, что люди верят в удачливую судьбу удалого Метелки. А если назвался бы просто собой — казаком Григорием Касьяновым? Пошли бы тогда за ним? Выполняли бы с величайшим радением его указы?
Страшное смятение охватило душу. Хватит ли сил таить это ото всех, свое настоящее имя? А если кто признает его? Могут ведь попасться и станичники. Да и в Астрахани признать могли бы многие. Три года там в колодниках ходил. И почему так устроен человек? Какому-то Железному лбу поклоняются и готовы за ним идти на смерть, а узнают, что беглый колодник, и отвернутся, отступятся, предадут… Испокон веков человеку важно имя. И дела — тоже. Видимо, они и составляют звучные прозвища. Может, шапка возвысила его больше? Какие там у них дела!.. Ни одного большого сражения. Так, мелкие сшибки. И после каждой сшибки должен уходить, заметать следы. Сражение можно давать, имея войско, а будет ли оно? Кабы знать наперед…
Утром Заметайлов велел лоцману сниматься с якоря. Часть казаков пересела на расшиву. Поплыли к Чучиной ватаге. Там оставалось еще шестеро сотоварищей. В лодке при них было семь чугунных пушек: три большие на станках, две средние и две мелкие на вертлюгах, ввернутых в борта.
Пугачевцы соединились вместе и целой флотилией отправились к устьям Урала. Рыбаков указывал им путь. Около Гурьева-городка Заметайлов присмотрел себе среди рыбачьих судов морской шхоут[13] купца Орлова. Он захватил шхоут вместе с бывшими на нем людьми и одной чугунной пушкой. Атаман приказал перенести на шхоут из своей лодки все припасы, пушки и бочки с водой. Теперь путь лежал к Турхменскому кряжу. Места становились все пустынней. Рыбацкую лодку и то не встретишь. Зато птицам и зверью раздолье. Крики уток, гусей, куликов будоражили воздух, на песчаные косы белыми лавинами оседали стаи лебедей. Большие белые птицы с огромными клювами хлопали крыльями по мелководью. Указывая на них, Тишка сказал:
— Это птицы-бабы.
— Бабы? — переспросил Петруха. — А как они кричат?
— Известно, кричат по-своему.
— Да как же?
— Так-таки и кричат.
— На чей же крик похоже?
— Ни на чей. Известно: баба кричит. Видишь, под клювом у нее кожаный кошель? Там она рыбу хранит.
— Зачем хранит?
— Про запас. Фунтов[14] до семи может держать. Но лететь уже с грузом не может.
Петруха крутил головой, радостная улыбка блуждала на его губах — никогда не видывал такого простора.
— И все вода, вода, — шептал он. — Где ее надо людям, в степи, там нету. А тут — сущий потоп.
— Тут же море, глупый, — любовно поглядывая на Петруху, сказал Тишка. — Водится в этом море зверь-тюлень. Детенышей зимой на льдинах рожает. Пушистые такие, на медвежат похожи.
— Медведей я видел много, — вздохнул Петруха. — У нас в селе Ключищах Сергацкого уезда леса дремучи. Мужики часто ловят медвежат, а потом приручают их. Ох и потеха! Обрядят такого в кафтан, в лапы дадут балалайку и водят из деревни в деревню.