XXII
ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ
Скворцов выбил о косяк обгоревшего окна свою коротенькую трубку и спрятал ее в карман.
— Ну, товарищи, чувствую, скоро будет последний выстрел.
Сказал он эти слова на второй день мая 1945 года.
Над дымящимися, разбитыми, поверженными в прах улицами Берлина клубилась красная кирпичная пыль и застилала солнце. Постепенно, одно за другим, умолкали орудия. В торжественной тишине уже только кое-где изредка ухали одинокие разрывы.
Все знали: еще с утра комендант осажденного берлинского гарнизона генерал от артиллерии Вейдлинг с чемоданами и в сопровождении денщика перешел в место расположения нашего командования. Оттуда уже отдал своим войскам приказ сложить оружие и не оказывать бессмысленного сопротивления.
Фашистский Берлин капитулировал. Солдаты толпами выходили на улицу, поднимали белые флажки, складывали оружие и сдавались в плен. Из соседних кварталов передавали: над рейхстагом развевается алое знамя. Горит имперская канцелярия…
А тут, на их участке, еще шел бой. Группа упрямых эсэсовцев засела в желтом двухэтажном домике и сдаться отказалась. Весь дом был изрешечен снарядами. Крыша горела. А они сидели в подвале и все еще огрызались.
Скворцов одной рукой поднял снаряд и поднес к орудию. Юрко помог ему. Потом Скворцов большим пальцем расправил усы и попросил:
— А ну-ка, Юра, подсыпь!
Юрко включил скорость, дуло орудия высунулось из-за угла. Скворцов выпрямился, нахмурил брови, скомандовал:
— По банде поджигателей и убийц — огонь!
Дуло орудия дрогнуло, рванулось вперед и отскочило на место. Желтая стена напротив пошатнулась, секунду постояла, словно решая, куда упасть, и всей массой рухнула на мостовую, наполнив улицу дымом и клубами розовой пыли.
Юрко смотрел на все это с равнодушной усталостью в глазах. Слышал, как летели вверх и потом звонко шлепались на мостовую обломки кирпичей. К таким зрелищам он уже привык. В пылу боя Юрко подъезжал под самые стены, откатывался назад, снова мчался вперед, стреляя то с места, то на ходу. В грохоте, огне и дыму не замечал ни дня, ни ночи. Оглушенный взрывами, охваченный желанием скорее пройти улицу до конца, он забывал об опасности, не видел ее. Уже не раз был на волосок от гибели.
Несколько минут стояла тишина. Потом сквозь стену розовой пыли он заметил в заваленном кирпичом проеме подвального окна белый лоскут. Нацепленный на острие штыка, он мелко дрожал в чьих-то руках.
— Ком, ком! — крикнул Скворцов. — Хенде хох![4]
За всю войну он употреблял только эти три слова, обращаясь к немцам.
В проеме появилась каска, потом плечо. Согнутая серая фигура побрела через улицу, как-то неестественно, по-змеиному извиваясь. Руки были подняты вверх. В одной зажат белый лоскут. За первым эсэсовцем выползли и остальные. Их было не больше десяти. Впереди шел молодой офицер. Если б он сменил грязную порванную одежду и привел себя в порядок, — вышел бы вылитый шеф МТС Вильде. Юрко с минуту глядел на его холеное посеревшее лицо. Конечно, это был не Вильде. Того разнесло в клочья взрывом. Но и этот, наверное, свистом подзывал людей, как собак, подталкивал их стеком, а ударив, брезгливо морщился. Попадись такой вот Вильде ему в руки год тому назад, плохо пришлось бы фашисту. Напуганный эсэсовский хлюпик с побелевшими губами вызывал лишь презрение и брезгливость.
Эсэсовцы бросали оружие в кучу. Потом остановились — растерянные, с поднятыми руками, не зная, что делать дальше. Никто их не обыскивал. Юрко коротко, вложив в одно слово все свое презрение, бросил:
— Век![5]
Это слово фашисты очень любили употреблять там, у него на Родине.
Улица, до сих пор пустынная, оживала: из каких-то щелей, из подворотен, из подвалов стали выползать бледные, напуганные берлинцы. Лезли, тащили за собой узлы, чемоданы, одеяла. Серые помятые лица, мутные, блуждающие глаза. С боязнью и любопытством поглядывали они на красноармейцев и, подбодрившись, понимая, что их не тронут, угодливо кивали головами и жалко улыбались.
— Дядя, дядя! — услышал Юрко совсем близко.
Огляделся. Из-под развалин кирпичной стены показалось какое-то серое одеяло. Потом из-под него высунулась головка. Лицо, обрамленное светлыми кудрями, большие синие глаза.
— Дядя, вы уже не стреляете?
Юрко подошел, откинул одеяло. Девочка лет шести доверчиво подошла к нему и ручкой потрогала ремень автомата.
— Ты откуда взялась, а?
— А мы сидели там… Мама все время молчала, не хотела говорить. У нее на лбу кровь. А я боялась.