У Максимина были сомнения, но не было уверенности. Он совершенно не знал о планах убийства, иначе бы и не поехал.
Аттила выпроводил его чрезвычайно учтиво и не просветил на этот счет — невероятно.
Поезжайте, будет с вас, скоро сами всё узнаете, словно хотел он сказать, — душа-человек: в глазах императора гуннов добродетельный человек заслуживал почтительного обхождения. И доверил честного человека (в данном случае это комплимент) своему помощнику Берику, гунну самой высокой пробы. Иначе говоря, внешне жестокому и переменчивому, а на самом деле — самому надежному.
Однако Берик поначалу был груб, почти невыносим с людьми, отданными под его защиту. Беспрестанно провоцировал инциденты, которые приходилось улаживать немедленно, чтобы не задерживаться в пути из-за обид. Одним словом, он обращался с послами императора Востока, как будто те не люди. Потом, когда чаша терпения наполнилась до краев, он смягчился, потребовал у местных старшин, встречавшихся на пути, чтобы те достойным образом принимали послов, сносивших его обиды. По приказу Аттилы в каждый, самый захудалый, лагерь устраивали торжественный въезд. На речи, возлияния и пиры уходила уйма времени.
Максимин был приятно удивлен такой переменой обращения. «Но нельзя ли сократить эти церемонии? — спросил он. — Меня ждет мой император, он уже не молод и слаб здоровьем».
Нельзя, ответил Берик. Посланник императора Востока, хранитель имперской печати, должен получать почести соответственно своему рангу. Время шло. Радость Максимина и его спутников притупилась. Понемногу они убедились в том, что Берик насмехается над ними, что это всё маскарад. Берик возражал: не похоже, чтобы Максимин мчался вскачь. Не похоже, чтобы посланцы Феодосия неудержимо стремились вперед… Максимин с ним согласился, но всё же император ждет его.
Тогда Берик заболел и был вынужден продлевать привалы, чтобы набраться сил. Вскоре он уже не мог сесть в седло. Его валили с ног приступы удушья, заставляя опасаться печального исхода. Вблизи Афираса он уже умирал и не хотел долее откладывать передачу послания Аттилы императору Востока, что должен был исполнить лично.
Берик поразмыслил, а потом решился передать это послание комиту Максимину, попросив принести за него извинения. Максимин не заставил себя упрашивать. Взял послание и помчался вперед, пообещав больному прислать к нему своего врача.
Едва римляне скрылись из виду, Берик вскочил на коня и умчался в обратном направлении.
Когда Максимин добрался до места, Феодосий II был болен. Он прогнал свою жену, императрицу Афинаиду, ставшую совершенно невыносимой (она поселилась в Иерусалиме под именем Евдокии и занималась теперь только поэзией и богословием). Пока же Феодосий вернул обратно свою старшую сестру Пульхерию, которую Афинаида отправила в ссылку. Максимин вручил ему письмо с печатью Аттилы. Пульхерия распечатала его. Это был чистый лист.
У Максимина раскрылись глаза. Теперь он всё понял. Коварство Хрисафия, жалкое двуличие его императора, глупость Вигилы, свою собственную наивность, а главное — невероятное милосердие Аттилы, вершину двусмысленности: для империи оно было оскорбительным, для ее граждан — великодушным. Император гуннов отпустил домой с подарками всех тех, кого любой другой велел бы распять, в том числе невинных послов человека, согласившегося на его убийство.
Хрисафий, ненавидимый Пульхерией, затаился в своем дворце. Безупречно честный Максимин быстро уладил дело о браке секретаря Константа, присланного Аэцием к Аттиле. Он пригласил Константа в Константинополь и женил его на богатейшей вдове по имени Сатурния (невеста, обещанная ему Феодосием, к тому времени уже вышла замуж). Потом стал настаивать на исполнении договора.
Аттила потребовал, чтобы посланники Восточной империи при его дворе были высокопоставленными особами. Нужно назначить на эту должность двух имперских патрициев, Анатолия и Нома (достоинство имперского патриция было самым высоким в империи). До сих пор такой чести удостаивали только персидского шаха. Отныне Аттила встал наравне с государем, извечным противником Рима, который выстоял против всех попыток завоевания. Легионы, отважившиеся дойти до Плодородного полумесяца[21], сохранили об этом тяжелые воспоминания.
Анатолий и Ном привезли дань и роскошные подарки. При виде такой честности и добропорядочности Аттила проявил милосердие, достойное Августа. Он даже отказался от выдачи оставшихся перебежчиков и вернул римских пленных, добавив, однако, что не поверит в стремление Феодосия к миру, пока не получит головы его евнуха.
21