— Веди всю программу, делай что хочешь, — просипел известный писатель, — я не могу говорить.
Надо было, конечно, отменить концерт, но я, неразумный, вылез на сцену. Эдик уселся за стол. Я объяснил публике, что он осип, и взялся за гитару.
Глянув в зал, я понял, что сюрпризы не кончились. В зале сидели дети, а я готовил программу для взрослых. Сам Эдик, его секретарь и работники Дома архитекторов меня злостно надули, обещая взрослую аудиторию. Думаю, что это был последний концерт, на котором зрители видели нас на сцене вместе.
Вспомнил вдруг, как Тимур Гайдар сказал про меня Якову:
— Он всегда уезжает и иногда возвращается.
Приехали с Яшей в Малеевку. Здесь Чухонцев, здесь и Солонович, здесь и Ст. Рассадин.
Генка Снегирёв позировал для портрета. Попивая клюквенную, рассказывал рецепт против алкоголизма:
— Возьми ногтей человечьих и влей в них бутылку водки. Получается — ногтёвка. Дай настояться как следует и выпей.
Гена лечит наложением рук. Всё время допытывался, нет ли у меня каких болезней. Потом все-таки придумал мне болезнь, схватил меня за лоб и дико закричал:
— Снимаю!
И снял.
Отвёз в Москву Рассадина. Очень резкий в оценках, но милый человек. Рассказывает и рассуждает занятно.
Генка Снегирёв лечил здесь, в Малеевке, одну старуху наложением рук. У старухи болела печёнка. С криком «Снимаю!» Генка ударил её под рёбра. Потом Генка уехал, а старуха валялась в постели. Ей, дуре, было очень плохо. Яша встретил Генку в ЦДЛ и сказал:
— Старуха жалуется.
Генка ответил:
— Я же ей, дуре, сказал, что поначалу после наложения рук будет трудно. Полная перестройка организма.
Генка Снегирёв объяснял Ире Токмаковой, что каждая женщина должна иметь свой стиль.
— Ты должна работать в стиле — «на коровьем реву».
Яков приехал из Москвы с оригинальным сообщением: «Уже два дня, как умер Косыгин, но об этом пока молчат. Должны сказать сегодня по телевизору».
Радио (не скажу чьё): «ТАСС наконец объявил о смерти Косыгина» (запись Я. Акима).
Яков рассказал, что в Молдавии сняли Бодюла. Он был душитель интеллигенции. Всех выгнал из Молдавии. Здесь, у нас в Малеевке, живут Ион Друце и Видрашку. Жена Видрашку — Аллочка — всё время болеет.
Незамедлительно после известия о смерти Косыгина спросил меня Яков, нет ли выпить. Был у меня, был у меня кальвадос, о котором я мечтал со времён чтения Ремарка.
Выпивши кальвадоса, Яков пел весь день. Мы катались в Осташево, и Яков спел всё, даже — «Жил отважный капитан…».
По дороге на Осташево махнул мне мужичок с рюкзаком. Я остановился, посадил его.
— Мне до Солодово, в магазин. Здесь-то магазин тоже есть, да я из доверия вышел.
— Отчего так?
— Так уж.
В автомобильное зеркало я видел его лицо, спитое, конечно, но не очень, больше бледности болезненной и никчёмности. Действительно, невзрачное какое-то и никчёмное лицо. Ни носа тебе опухшего, ни заплывших глаз — сухое лицо. Но не благородная сухость, а так — выветренность прошлогодней травы. Безразличнейший разговор:
— Мне надо много водки.
— Сколько же?
— Да уж сколько надо.
— А отчего из доверия вышел?
— Да так, проштрафился.
Рассказывать он ничего не хотел, а поболтать ему хотелось.
Доехали до магазина, у которого я и увидел возок, что на рисунке. За Сухим Лицом вослед зашёл я в магазин и услыхал, что заказывает он ящик водки. 26 бутылок попихал он в рюкзак и попросил отвезти его обратно. Я купил кагору, и Сухое Лицо ревниво перешиб меня, купив два кагора.
2
Имеет ли это стихотворение Ю. Коваля, добавленное к «Монохроникам», отношение к Геннадию Снегиреву, составителю не известно.