Татьяна Алексеевна так рассказывала:
— Он перевёл всё это, потом схватился за голову и сказал:
— Я удавлюсь!
— Что с тобой?
— Ты понимаешь, я перевёл стихотворение, но там осталась ещё одна строфа, а больше рифм в русском языке нет. Время, бремя, семя, темя, стремя и племя. Это всё. Больше рифм нет. Я удавлюсь или выброшусь из окна. Что делать мне? Нету больше рифм.
Как же так! Ну что же делать! Я тоже в ужасе. Такое великолепное стихотворение.
Беру оригинал, беру подстрочник, беру перевод, считаю. Везде 5 строф. Оказывается, он перевёл всё стихотворение. Просто он обсчитался.
Когда я переводил Махтумкули, мы жили в Фирюзе… там была дача не то Совета министров, не то ЦК… что-то было очень важное… мы жили в отдельном коттэдже, как в раю. Нам готовили «туртуш» — это горная куропатка… Это баснословная вещь!.. Потом ещё там что-то было такое: дыни всякие, как в раю мы жили… соловьи пели туркменские. И там был сад с огромными абрикосовыми деревьями. Снизу, на абрикосах, урожай был весь собран, а на верхушках деревьев много осталось абрикосов. Вот таких вот! Снизу достать их было невозможно. Но у меня было духовое ружьё с оптическим прицелом. Я приделал оптический прицел, пристрелял его. Я в черенок попадал! Абрикосы валились — вот такие вот! Настреляю десяток абрикосов, сажусь работать. Съем — пойду ещё отстреляю… Вот такие абрикосы! Ох, это была жизнь!
А Габричевского вы не знали? Александра Георгиевича? У него брат был, в Мюнхене. В Мюнхене он жил. Он был сумасшедший. Настоящий. Знаменитый художник. Ну, просто настоящий сюрреалист. Знаете? Сюрик! Дивные вещи у него были, портреты… Он лежал в Мюнхене в какой-то частной лечебнице, и когда Гитлер пришёл и стал травить сумасшедших, его взяла к себе сиделка, увезла тайно. И он весь гитлеризм прожил у неё. А потом он вышел и писал свои картины. Стал страшно знаменитым, дико богатым. Очень модный теперь сюрик.
Павел Корин пришёл к Габричевскому, у которого был инфаркт, а Наталья Алексеевна, жена Габричевского, решила продать одну из двух икон. У них были две потрясающие иконы. Два Георгия Победоносца. Корин сказал:
— Вот я дам тебе полторы тыщи. Но у меня с собой сто рублей. Возьми пока сто рублей, а я возьму икону.
Взял икону, только его и видели.
Мы купались на Москва-реке. Переплыли на другой берег и видим: сидит какой-то художник-аххровец. Сидит и пишет пейзаж на Воробьёвых горах. Вдруг из реки вылезает какой-то парень — волосы на лоб — босяцкая физиономия. Подбегает к художнику:
— Дяденька, что ты тут делаешь?
— Вот пейзаж пишу… Искусство… великое… советское…
— Дяденька, дай мазнуть, дай мазнуть. Дай кисточку, где зелёненькая, где зелёненькая красочка?
Аххровец видит — никак не отвязаться. Ну, надавил краски зелёной на палитру, дал кисточку.
— Дяденька, где мазнуть? Где мазнуть?
— Ну, вот здесь вот мазни, дорогой.
Тот взял кисточку и мастеровито через весь этюд написал чрезвычайно неприличный предмет. Потом так пальцем мастеровито отретушировал. Одним движением кисти с непревзойдённым мастерством нарисовал бог знает что. Мы бросились в воду, поплыли и, оглядываясь, видели, как аххровец всё сидит в позе окаменения.
Яковлев был слабый художник, но великий был поддельщик. И вот однажды Советское правительство даже продало одну его подделку в Лондонскую галерею. Дело дошло до какого-то самого главного английского эксперта. Эксперт посмотрел на картину и сказал:
— Это первосортный Яковлев.
Когда-то в сентябре или в октябре навестил я вновь Арсения Александровича. Он с Татьяной Алексеевной жил в Доме ветеранов советского кино. Они были рады видеть меня, и я счастливо гулял с ними. Мы съездили вместе на Востряковское кладбище, где похоронен сын Татьяны Алексеевны — Алёша, потом вернулись в Дом ветеранов, обедали, за обедом обменялся я поклоном с Марленом Хуциевым, с которым некогда был знаком. Потом пили чай у Арсения Александровича, и речь неожиданно зашла о палиндромах. Оказывается, у Тарковского немало палиндромов. Вот некоторые: