Событие тридцать пятое
Не продаётся только тот, кого никто не покупает.
Кх. Да. Нет. Ну, чего уж. И вот опять. Эх, понаберут по объявлению.
– Ефим? Это чего? – Перед Брехтом на руках у двух его старых егерей, которых Пётр Христианович и послал в разведку, болтался в синей форме высокий тощий человек, весь в крови, прямо весь-весь, словно его кровью из ведра поливали, и мычал на языке маркиза де Сада: «épargnez» (пощадите).
– Veuillez, épargner![10] S'il vous plaît, Monsieur[11].
– Ванька сказал по роже надавать полковнику, чтобы сговорчивей был. Теперичи всё обскажет. – Егерь встряхнул француза. – Будешь говорить?
– Je ne comprends pas, Monsieur[12].
– Вот видите, вашество, всё скажет.
– А чего? Нормально. Снимите с него сапоги и сделайте вид, что ноги сейчас в костёр сунете, – решил Брехт, что кашу мясом не испортить.
– А-а!! Veuillez épargner!
Быстро егеря управились, словно полжизни садизмом занимались.
– Ты это, полковник, обзовис, – предложил Пётр Христианович обхватившему его ноги французу.
– Командир 26-го полка лёгкой пехоты – полковник Франсуа Пуже.
– Просто Пуже и полковник? – не поверил всё ещё клещом впившемуся в его штанину французу.
– Франсуа Рене Пуже, барон Кэллу, – возопил командир полка, когда Ефим подошёл на шаг к Брехту. Ордена отдал сорванные.
– Барон, значит? Это хорошо. Отобрал, небось, самозванец именьице. Этот полк твой к какому корпусу относится?
– Маршала Сульта. Дивизия Леграна. С кем имею честь…
– Ефим, пни его. – Бац.
– Ой! Monsieur, прошу, скажите солдату, чтобы он больше не бил меня! – и слёзы в голосе.
– Тогда отвечай на вопросы и не говори лишнего. Чего там у вас всё в факелах? Камлаете или колоннами ходите? Гитлеровцы?
На самом деле, весь лагерь неприятеля осветился недавно тысячами факелов и оттуда чего-то кричали. Далековато, не понять. Так, гул общий идёт.
– Гвардия кричит: «Это годовщина коронации!.. Да здравствует император!» – отлепился от штанины князя полковник.
– Вона чё! Точно, сегодня же годовщина коронации узурпатора. Любите его?! Дебилы. Он… А, чего уж. Ладно, давай по делу. Скажи мне, голубь… Что тут за войска стоят у Тельница и Сокольница?
– Днём 11 фримера эти деревни занимали только два батальона – корсиканских стрелков. Это около пятисот человек и стрелков По. Их порядка трёхсот человек, – «радостно» сообщил полковник Пуже.
– 11 фримера? Ты ври да не завирайся, барон, а то сейчас дам команду Ефиму сломать тебе пару пальцев. – Не могло такого быть. Эти восемьсот человек не могли сдерживать тридцать с лишним тысяч русских и австрияков.
– Первого декабря! Не надо пальцев, я привёз приказ, вернее вёз его, точнее, привёз и ехал в полк, когда меня схватили ваши разбойники, – затараторил испуганно полковник.
– И?.. – Брехт рассматривал ордена. Заслуженный. Вон сколько.
– Бригаде Мерля из дивизии Леграна было приказано защищать Тельниц и Сокольниц, а Фриану, вместо того чтобы идти на Турасский лес, отныне предписывалось двигаться на помощь Мерлю.
– То есть вот этот шум и есть подход ваших войск. Бригада это сколько человек?
– Тысячи три. А всего в дивизии генерала Клода Леграна 11 батальонов и больше восьми тысяч человек и 8 орудий – Полковник попробовал унять капающую всё ещё из носа кровь. – Что вы собираетесь со мной делать, месье? Оставьте мне жизнь!
– Подумаю. Слушай, скажи мне, Франсуа, чего интересного, чтобы я понял, что ты полезный для нашего дела человек.
– Для вашего дела? – всхлипнул француз.
– Да, для дела справедливого мироустройства. Мир хижинам, война дворцам.
– Вы якобинец, месье?
– Я сам Якоб. Тьфу, Яковлевич. Давай, поведай мне самую главную буржуинскую тайну.
– Я не знаю, а хотите, месье, я зачитаю вам прокламацию, что читал пару часов назад солдатам.
– Прокламацию?
– Да, – полковник полез за пазуху синего мундира, залитого чернеющей кровью, и вытащил написанную от руки страничку на плохой рыжеватой бумаге. Брехт такую делает из тростника в Астрахани.
– Читай. Интересно. Психи они вечно прокламации пишут.
– Я приказал выдать солдатам сто граммов крепкого вина и прочитал обращение к ним императора. Вот оно:
«Солдаты! Русская армия выходит против вас, чтобы отомстить за австрийскую ульмскую армию. Это те же батальоны, которые вы разбили при Голлабрунне и которые вы преследовали до сего места. Позиции, которые мы занимаем, могущественны, и в то время, когда они двинутся на наши батареи, я хочу атаковать их фланги. Солдаты! Я сам буду руководить вашими батальонами. Я буду держаться далеко от огня, если вы, с вашей обычной храбростью, внесёте в ряды неприятельские беспорядок и смятение; но если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который идёт речь о чести французской пехоты, которая так необходима для чести нации.