Он не помнил, как покинул разоренный трактир, пробравшись сквозь толпу, от ужаса перешедшую на шепот, и как в одиночестве очутился на полуночной улице. Забыв об опасности, едва сознавая, куда идет, он долгие часы бродил по улицам Виона, пока наконец не оказался перед своей мастерской. Плохо понимая, что делает, он вошел и вновь вышел с тяжелым молотом в руках, который уже больше не выпускал из рук. Потом, движимый невыносимой мукой, он снова бродил по городу, пока бледный рассвет не тронул призрачным мерцанием церковные шпили и крыши домов.
Ноги сами собой вынесли его на площадь перед собором. Не обращая внимания на изумленного служку, который едва успел открыть двери, Рейнар вошел и направился к лестнице, что, головокружительно извиваясь, вела на вершину башни.
В холодном сизом свете пасмурного утра он вышел на крышу и, подойдя к самому краю, стал рассматривать каменные фигуры. Он не особенно удивился — лишь убедился, что оправдались его страхи, до того чудовищные, что признаться в них не было никаких сил, — обнаружив, что зубы и когти злобного грифона испачканы кровью, а с когтей похотливого крылатого сатира свисают клочья зеленой ткани.
В тусклом, мертвенном утреннем свете Рейнару показалось, что на лицах его творений застыли неописуемое торжество и глубочайшее злорадство. Болезненно завороженный, он в страхе глядел на свою работу, пока бессильная ярость, отвращение и раскаяние, какое неведомо даже про́клятым, не поднялись в нем удушающей волной. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он занес молот, что было силы обрушил его на рогатую голову сатира, и опомнился, только когда услышал грохот и обнаружил, что балансирует на самом краю крыши, отчаянно пытаясь удержать равновесие.
Яростный удар лишь оставил на лице горгульи небольшую выщербину, но не смог стереть гримасу злобного торжества. Рейнар вновь занес над головой тяжелый молот.
Удар обрушился в пустоту; какая-то сила потянула камнереза назад, вонзаясь в тело десятками ножей. Он беспомощно зашатался, поскользнулся и упал на самом краю крыши, а его голова и плечи зависли над безлюдной площадью.
Теряя сознание от боли, он увидел над собой другую горгулью, вцепившуюся правой лапой ему в плечо. Лапа сжималась, когти впивались все глубже. Чудовище возвышалось над ним, точно сказочный зверь над добычей. Рейнар чувствовал, что сползает по водосточному желобу, а горгулья ерзает, будто хочет вернуться на свое место над бездной. От ее медленного неумолимого движения голова у него кружилась еще сильнее. Башня словно кренилась набок и вращалась под ним самым кошмарным образом.
Смутно, сквозь застилавшую глаза пелену ужаса и боли Рейнар разглядел склонившуюся к нему безжалостную тигриную морду с клыками, яростно оскаленными в гримасе вечной сатанинской ненависти. Каким-то образом камнерез умудрился попрежнему не выпустить из рук молота. И теперь, бессознательно защищаясь, ударил кошмарную фигуру, что надвигалась на него, точно видение кромешного безумия и галлюцинация делирия.
Удар не прекратил вращения башни, и Рейнар ощутил, что висит над пустотой, зажатый в когтистой лапе. Он целился в омерзительную морду, но не смог дотянуться, и молот с глухим лязгом опустился на лапу, вонзившую в его плечо когти, как крюки мясника. Лязг перешел в тошнотворный треск, горгулья скрылась из виду, и Рейнар полетел в пустоту. Больше он не видел ничего, кроме темной громады собора, стремительно уносящейся в пасмурные беззвездные небеса, которые припозднившееся солнце не успело еще озарить своими лучами.
Изувеченное тело Рейнара обнаружил архиепископ Амвросий, спешивший к заутрене. При виде мертвого камнереза его высокопреосвященство в ужасе перекрестился, а заметив некий предмет, все еще цеплявшийся за плечо Рейнара, весьма поспешно повторил этот жест, и трепет его был далеко не благоговейным.
Он наклонился ниже, чтобы рассмотреть находку. Безошибочная память истинного ценителя искусств подсказала ему, что это такое. Затем с той же ясностью он увидел, что каменная лапа, намертво вцепившаяся когтями в тело Рейнара, невероятным образом преобразилась: та, что он помнил, была расслаблена и слегка согнута; теперь же она была напряжена и вытянута, будто лапа живого зверя, который пытается то ли что-то схватить, то ли удержать в когтях тяжелую ношу.
Мандрагоры[17]
Колдун Жиль Гренье, прибывший с женой Сабиной в низинную Аверуань из мест неведомых или, по крайней мере, неудостоверенных, место для хижины выбрал тщательно.