Билл Ван Страубензи был министром, непосредственно отвечающим за совещания по поводу предложений. Но я была помечена как объект ненависти и не могла на них рассчитывать. В начале ноября в Лидсе, где я закладывала первый камень в знак начала строительства новых зданий, около пятисот студентов старались заглушить мое выступление своими криками. Позднее в том же месяце две тысячи кричащих студентов пытались помешать мне во время официального представления университета Саут Банк Политекник в концертном зале «Куинн-Элизабет-Холл». Дюжине конных полицейских пришлось защищать мою машину. В декабре протестующие студенты нашли время оторваться от занятий, чтобы организовать общенациональный день протеста. Мое чучело сожгли в нескольких университетах.
К тому моменту многие вице-канцлеры и главы колледжей негласно одобряли протесты. Эдвард Бойл даже выступил на огромном студенческом митинге в Лидсе, чтобы выразить свое неприятие моих предложений. Поскольку мои предложения были лишь выставлены для совещания, была возможность дать накалу страстей остыть и отсрочить действия, что я и сделала. Главной проблемой было то, что, пока руководители университетов сами не были готовы поддержать ценности университета и оказать некоторое давление, никакое предложение о реформе не могло иметь успеха. К тому же тогда некоторые группы студентов начали отрицать свободу слова, и им потакали нервозные руководители университетов. Университетская нетерпимость была на пике своей интенсивности в начале семидесятых. Хотя, не так очевидно и более организованно такая же цензура продолжает существовать и сегодня.
1971 год был решающим для правительства и меня лично. Растущее давление становилось непереносимым. Я бы сказала, уверенность правительства в себе рухнула в начале 1972 года. Каким-то образом, хотя и при более сильном напряжении, чем когда-либо до и после, моя устояла.
Но многие комментаторы с разнообразной смесью удовольствия и сожаления думали, что мне конец. После возвращения с рождественских каникул в Ламберхерст, я имела возможность прочесть, как моя судьба открыто обсуждалась в газетах. Один описывал меня как «Леди, которую никто не любит». Другой опубликовал глубоко содержательную статью под названием «Почему миссис Тэтчер так непопулярна». Но я отодвинула все это в сторону и сконцентрировалась на своих «красных чемоданчиках»[24].
На самом деле недолго осталось до того, как – лично для меня, хотя и не для правительства – ветер сменил направление. Более серьезные вопросы 1972 года были впереди – забастовка шахтеров и разные элементы разворота на сто восемьдесят градусов, и все это остановило кампанию против меня лично. И конечно, я не собиралась сдаваться или уходить в отставку – по крайней мере добровольно. А еще я обязана выразить свою благодарность Теду Хиту.
Тед попросил меня и моих сотрудников приехать в Чекерс в среду 12 января, чтобы провести общее совещание об образовании. Я взяла с собой памятную записку, подытоживающую ситуацию и предлагающую планы на будущее. Вопреки всем сложностям оставалось только одно предвыборное обязательство, которое все еще не было выполнено: развитие дошкольного образования. Нужны были деньги, чтобы достичь чего-то существенного. Другим вопросом была организация средней школы. Здесь проблема заключалась в том, что я изложила таким образом: «Многие наши местные органы власти идут в русле общеобразовательной школы. Вопрос стоит в том, какого рода равновесие должно быть между защитой существующих классических школ и предоставлением местным образовательным органам права на принятие собственных решений?» Мы обсудили оба этих пункта в Чекерсе. Тед был заинтересован в дошкольном обучении, он настаивал на предпринятии действий по поводу студенческих союзов, и он очень разумно спросил, не лучше ли не использовать наши аргументы для оправдания политики избирательного образования, а просто озвучивать нашу позицию по поводу автономии местных властей.
24
«Красный чемоданчик» используется высшими правительственными чиновниками для хранения документов во время поездок, а также для пересылки официальных бумаг монарху.