Из дальнейшего читатель поймет, что так оно и сбылось.
Но я находился не только под башмаком жены, но и под фухтелями [66] тещи. Все ее посулы оказались пустыми словами.
На доме, который госпожа Рисса назначила в приданое дочери, лежали долги. Из шести лет содержания, обещанных мне, обеспечены были едва ли полгода, и то при постоянных спорах и склоках. Она даже осмеливалась иногда, пользуясь моей молодостью и робостью, поднимать на меня руку. Не скрою, что со временем я стал отвечать ей тем же. Дня не проходило, чтобы во время обеда мы не швыряли бы друг в друга то блюдом, то тарелкой, то ложкой и т. п.
Как-то раз я пришел из бет га-мидраша [67], еврейской академии, очень голодным. Теща и жена оказались чем-то сильно заняты. Пришлось мне самому отправиться в чулан, чтобы чем-нибудь подкрепиться. В одном из молочных горшков обнаружился творог, обильно сдобренный сметаной. Я стал есть. Тут, откуда ни возьмись, теща: «Не слишком ли жирно для тебя?»
«Чем больше сметаны, тем лучше», — думал я про себя и продолжал пиршество, не обращая ни малейшего внимания на ее вопли. Она попыталась вырвать горшок из моих рук. Я не дал. Теща ударила меня кулаком. Придя в неистовство, я оттолкнул ее и разбил горшок о ее голову. Вот это была картина! Смешавшаяся с творогом сметана стекала со всех сторон лица. В гневе госпожа Рисса схватила полено… Но тут я благоразумно убрался, а то бы она, наверное, убила меня.
Подобные происшествия не были редкостью. Жена моя, разумеется, сохраняла нейтралитет и огорчалась, кто бы из нас ни побеждал. «Ох, — часто вздыхала она, — если бы только кто-нибудь в этом доме умел уступать!»
Устав от постоянной открытой вражды, я пошел на военную хитрость, которая на некоторое время умерила накал страстей. Около полуночи, когда все спали, я поднялся, взял большой глиняный горшок, залез под тещину постель, в сунул в горшок голову, чтобы изменить голос, и провозгласил: «Рисса, Рисса, безбожная женщина! Зачем ты так дурно обращаешься с моим любимым сыном? Если не исправишься, близок твой конец, быть тебе проклятой вовеки!» Сказав это, я вылез из-под кровати и стал щипать крепко спящую тещу. Затем я тихо улегся в свою постель.
На следующее утро госпожа Рисса встала весьма расстроенной и пожаловалась дочери, что ночью явилась ей тень моей матери, грозя и даже щипая. В подтверждение этих слов она показала синяки на руках.
Придя из синагоги, я не обнаружил дома тещи, а жена была вся в слезах. Я спросил о причине рыданий, но не дождался вразумительного ответа. Вскоре появилась горько вздыхающая госпожа Рисса. Как выяснилось много позже, она ходила на еврейское кладбище, где, бросившись на могилу моей матери, просила прощения и пощады. Кроме того, в знак покаяния она заказала огромную восковую свечу для синагоги. Весь день теща постилась и даже была ко мне ласкова. Я прекрасно знал причину произошедших с ней перемен, но вида не подавал, молча радуясь успеху своей проделки.
Но покой для меня продолжался недолго. Буквально на следующий день страхи были забыты, и склоки вновь стали затеваться тещей при малейшем поводе, а чаще и без него. Вскоре я вынужден был из-за них оставить этот дом и приискать место частного учителя, навещая семью только по большим праздникам.
Глава XII
Мне пошел четырнадцатый год, когда родился мой старший сын Давид. Я стал мужем всего в одиннадцать лет, не имея, при строгости еврейских обычаев и недостатке знаний об отношениях между мужчиной и женщиной, ни малейшего понятия о сущности супружеских обязанностей. На красивую девушку я смотрел как на всякое другое произведение природы или ремесла — как, к примеру, на ту красивую коробочку, которую некогда украл. Неудивительно, что и женившись, я долгое время не был настоящим мужем для своей супруги, побаивался ее и старался обходить стороной это незнакомое существо.
Старшие, обеспокоенные этим, решили, что на свадьбе я был околдован, и повели меня к ворожее. Та произвела со мной различные манипуляции, о которых здесь стоит сказать лишь то, что они все-таки произвели свое действие, пусть и косвенным образом.
66
Фухтель (
67
) — дословно «дом учения». Место, где каждый иудей мог посвятить себя духовным занятиям. В общинах Восточной Европы