Строго придерживаясь раввинских правил, я все-таки избегал обрядов, противоречащих здравому смыслу. Взять хоть малкот [123] — наказание плетьми: во искупление греха набожный еврей ложится на землю лицом вниз, а другой ударяет его тридцать девять раз кожаным хлыстом. Или ха-тарат недарим [124], обряд освобождения от обетов и клятв, производящийся накануне еврейского Нового года. В присутствии трех судей человек произносит следующее: «Господи! Тяжек грех нарушения обетов, а я в прошедшем году давал, наверное, клятвы, которые до сих пор не исполнил и теперь не могу даже припомнить. Прошу освободить меня от них. Обещая, я забыл в свое время добавить, что намерения мои не имеют силы клятв, и сейчас каюсь в этом». Затем он отходит сторону, разувается, садится на землю и тихо молится: так олицетворяется изгнание из общины. Затем судьи обращаются к нему: «Ты наш брат! Ты наш брат! Ты наш брат! Ты предал себя нашему суду, и нет больше за тобой ни обета, ни клятвы, ни изгнания. Встань с земли и приди к нам!» Формула это повторяется трижды, после чего человек считается освобожденным от всех данных обещаний.
При этих трагикомических сценах я едва сдерживал смех, конфузился, когда приходилось участвовать в чем-нибудь подобном, говорил, чтобы избежать таких обрядов, будто уже совершил (или собираюсь совершить) их в другой синагоге.
Казалось бы, к чему стыдиться того, что без малейшего смущения совершается всеми и повсеместно? Но со мной было именно так. Я объясняю это тем, что всегда обращал внимание не только на предполагаемый результат, но и на способ его достижения; впоследствии на этом принципе выросли все мои религиозные и моральные воззрения. Между тем большинство склонно полагать, будто цель оправдывает средства.
Глава XVII
Был у меня друг по имени Моисей Лапидот. Одногодки, мы были во многом схожи и умом, и сердцем, и жизненными обстоятельствами. Различие состояло лишь в том, что я с младых ногтей обнаруживал явную склонность к наукам, а Лапидот, хоть любил помудрствовать и обладал незаурядным красноречием, ограничивался в своих рассуждениях простым здравым смыслом. Мы часто толковали с Моисеем как о сердечных наших делах, так и о вопросах религии и морали.
Наверное, единственные в этом городе, мы не ограничивались расхожими истинами, но пытались самостоятельно доискиваться до сути вещей. Это отдаляло нас от остальных все больше и больше, что в житейском отношении было худо, ибо мы почти всецело зависели от общины. Понимая это, ни я, ни Лапидот не хотели и не могли все-таки отказаться от своих излюбленных идей. В ответ на общее порицание мы рассуждали между собой о мирской суете, о религиозных и нравственных заблуждениях толпы и смотрели на окружающих с некоей благородной гордостью и даже с презрением.
Особенно часто мы, à la Mandeville [125], издевались над лживостью показной добродетели. В городе свирепствовала тогда оспа; умирало много детей. Старейшины собрались, чтобы выяснить, за какие грехи послано наказание. Подозрение пало на одну молодую вдову, которая, по общему мнению, слишком вольно общалась с придворными слугами, заходящими к ней выпить меду. Послали за подозреваемой. Она пришла. Начался форменный допрос. Вдова утверждала, что никакого греха на ней нет: разве предосудительно приветливо принимать посетителей? Ее уже хотели было отпустить, ибо никаких улик не имелось, но вдруг, подобно фурии, вбежала какая-то пожилая матрона и закричала: «Бейте ее, бейте до тех пор, пока не сознается в своем преступлении! Иначе да падет на вас вина за гибель стольких невинных существ!»
Мы с Лапидотом присутствовали при этой сцене. Моисей шепнул мне: «Ты думаешь, старуха печется о справедливости и общем благе? Ничуть! Просто ей завидно, что вдовушка еще может нравиться, а она сама уже нет». Я ответил, что мыслю совершенно так же.
Родители жены Лапидота почти бедствовали. Тесть был служителем в синагоге и своим незначительным жалованьем не мог толком прокормить семью. Жена бранила его, особенно по субботам, когда пустым оставался праздничный стол. Моисей говорил: «Теща лишь делает вид, что корит мужа за неподобающе встреченный священный день. На самом деле она думает только о своем священном брюхе, которое не может набить так, как бы ей хотелось; суббота служит лишь благовидным предлогом».
Однажды мы рассуждали, прогуливаясь по городскому валу, о склонности людей обманывать себя и других, и я сказал: «Будем, брат, справедливы и подвергнем себя столь же строгому разбору, как и других. Не потому ли мы избрали созерцательный образ жизни и без конца говорим о суете мирской, что попросту ленивы и не хотим ничего делать? Мы удовлетворены теперешним своим положением — почему? Потому что не можем изменить его, не преодолев сначала тяги к праздности. Мы демонстрируем равнодушие ко всему внешнему, но, если честно, втайне желаем получше одеваться и послаще есть. Мы считаем И., и Н., и Г., и прочих наших знакомых людьми суетными и недалекими, потому что они живут не так, как мы, но соответственно своим склонностям, силам и способностям. В чем же состоит наше превосходство? Мы ведь руководствуемся в точности теми же мотивами. Может быть, нам действительно удастся стать выше других, если мы осознаем эту простую истину, в то время как они по-прежнему будут утверждать, будто стараются содействовать общей пользе, а не просто удовлетворяют свои желания».
123
. Этот обычай был распространен в канун Дня Искупления грехов (
).
125
Бернард де Мандевилль (