Лапидот, воодушевленный моими словами, воскликнул: «Ты прав, братец! Мы не в силах пока освободиться от наших недостатков, но не будем хотя бы скрывать их от себя, и это проложит путь к будущему самосовершенствованию!»
В подобных беседах мы, циники, наиприятнейшим образом проводили время, то насмехаясь над окружающими, то иронизируя на собственный счет. Моисей, чья одежда, старая и десятки раз заплатанная, представляла собой совершенные лохмотья, однажды прикрепил оторвавшийся рукав булавкой к спине и сказал: «Ну что, разве я не похож теперь на шляхтича?»
Я же похваливал свои совершенно разодранные и просящие каши башмаки, говоря, что они зато нисколько не жмут.
Одинаковые склонности, сходный образ мыслей и уже упоминавшаяся разница характеров делали наше общение сплошным удовольствием. Мы дополняли друг друга. Я сильнее, чем Моисей, тяготел к наукам и основательности познаний; он обладал более живой фантазией и был речистее. Я высказывал какую-нибудь новую мысль — он развивал ее и украшал многими примерами, делал, так сказать, объемной.
Если мы были свободны, то проводили друг с другом целые дни, а иногда и ночи. Возвращаясь откуда-нибудь, я шел к Моисею раньше, чем к семье; Лапидот поступал так же. За беседой мы забывали порой часы молитвы в синагоге. Моисей попытался оправдать это: мол, даже талмудисты иногда молятся в своих учебных комнатах. Потом пошел дальше, утверждая, что не все молитвы, считающиеся обязательными, действительно необходимы, и, следовательно, некоторые из них можно пропускать. Постепенно таких необязательных становилось все больше и больше, пока наконец мы не оставили вознесение молитв в полном небрежении, оправдывая свой поступок ссылкой на Маймонида, говорившего, что назначение ученых состоит в поиске совершенства посредством познания Творца и подражания Его деяниям; молитва же необходима только для необразованных людей, которые без нее не могут осознать Божественное совершенство.
Однажды, когда мы прогуливались по валу в часы, предназначенные для молитвы, Лапидот произнес: «Друг мой, что с нами станется? Ведь мы больше не молимся».
Я: «Что ты хочешь этим сказать?»
Л.: «Я полагаюсь на милосердие Бога, Который наверняка не накажет строго детей Своих за небольшой проступок».
Я: «Бог не только милосерден, Он также справедлив — следовательно, этот аргумент нам не сильно поможет».
Л.: «Что ты еще об этом думаешь?»
Я, к тому времени почерпнувший у Маймонида более верное понимание того, что есть Бог и каковы обязанности перед Ним, ответил: «Наше предназначение состоит в достижении совершенства посредством познания Бога и подражания Его действиям. Молитва лишь выражение осознания Божественного совершенства и потому необходима для массы, которая без молитвы не в состоянии самостоятельно постичь Его. Таков способ познания, присущий толпе. Мы же и без того знаем конечную цель и стремимся достичь ее; следовательно, можем отказаться от молитвы, сочтя ее избыточным действием». Этот аргумент, как мне кажется, очень воодушевил нас обоих. Отныне мы решили, дабы не нарушать порядок, каждое утро выходить из дома с талесом и тефиллин [126] (предметы, необходимые для еврейской молитвы), но идти не в синагогу, а в наше любимое место, на вал. Так мы счастливо избежим внимания еврейской инквизиции.
Однако этот странный образ жизни (впрочем, как и всё в мире) не мог быть вечным. Мы оба были бедны и женаты; для пропитания семейств нам пришлось занять места домашних учителей и уехать, каждому в свое место. В город мы возвращались лишь на несколько недель в год и тогда уж, конечно, проводили время вместе.
126
), или
,