Для экономии средств они предложили такой маршрут: сначала водным путем в Штеттин, откуда во Франкфурт-на-Одере, а там уж недалеко и до конечной цели.
Я отправился в путь, взяв для пропитания немного сухарей, несколько селедок и бутылку водки. Кенигсбергские знакомцы считали, что плавание продлится дней десять, в крайнем случае две недели. Но их пророчество не сбылось: из-за встречного ветра я пробыл на воде больше месяца.
Легко представить себе мое положение. Кроме меня на судне была всего одна пассажирка — пожилая женщина, непрестанно исполнявшая духовные песни. Я так же мало понимал померанско-немецкий диалект матросов, как они — мой еврейско-польско-литовский жаргон. Тридцать с лишним дней я не ел горячего, спал на жестких, туго набитых мешках, подвергался всем опасностям непогоды и страдал морской болезнью.
Наконец я сошел на берег в Штеттине и здесь узнал, что до Франкфурта легко можно добраться пешком. Но легко ли польскому еврею, практически безъязыкому и совершенно нищему, одолеть в чужой стране хотя бы несколько миль?
Однако иного выхода не было. Едва покинув город, я сел под придорожную липу и, обдумав свое незавидное положение, горько заплакал. Немного облегчив сердце слезами, я сделался несколько бодрее, отправился дальше, одолел мили две и к вечеру, еле передвигая ноги, добрел до гостиницы. Стоял канун августовского еврейского постного дня [147]. Положение мое было грустнее грустного. Совершенно изнуренный голодом и жаждой, я с ужасом думал, что завтра снова предстоит целый день поститься. В кармане — ни гроша, с собой ни одной вещи, которую можно было бы продать, чтобы разжиться чем-нибудь съедобным…
И тут я вспомнил, что у меня есть железная ложка. Предложив ее хозяйке гостиницы в качестве оплаты, я умолял о куске хлеба и глотке пива. После долгих уговоров пиво (весьма кислое) я все-таки получил и, выпив его безо всякой закуски, отправился почивать на соломе в конюшне.
Утром я узнал, где поблизости живут евреи, чтобы вместе со своими единоверцами помянуть в синагоге день разрушения Иерусалима.
По окончании молитвы я подошел к местному еврейскому учителю и имел с ним подробный разговор. Найдя во мне подлинного раввина, тот договорился об ужине для меня в одном еврейском доме и дал рекомендательное письмо к человеку, учительствующему в местности, лежащей на моем дальнейшем пути. В записке среди прочего говорилось, что Соломон Маймон — великий талмудист и почтенный раввин.
Там мне тоже был оказан благосклонный прием; самый богатый и почтенный еврей той округи пригласил меня на празднование субботы; до этого в синагоге меня посадили на самое почетное место и воздали все положенные раввину почести. По окончании молитвы упомянутый еврей взял меня с собой домой; во время застолья я был усажен между хозяином и его дочерью. Это была девушка лет двенадцати, богато и красиво одетая.
В качестве раввина я завел речь на ученую тему, и чем менее хозяева меня понимали, тем божественнее казались им мои слова. Между тем я заметил, что хозяйская дочка посматривает на меня довольно кисло и личико ее искажено весьма брезгливо. Поначалу я не мог сообразить, в чем тут дело. Потом пригляделся к себе и своим лохмотьям и сообразил, что иначе и быть не может: со времени отплытия из Кенигсберга, чуть ли не семь недель, я не имел возможности сменить рубашку и спал в грязных гостиницах на грязной соломе, служившей до меня постелью десяткам других нищих.
Я поспешил проститься с добрыми моими хозяевами и продолжил путешествие, конечной целью которого был Берлин, снова печалясь о горестном своем положении и ведя непрестанную борьбу с лишениями и бедствиями.
Наконец я прибыл на место, полагая, что на этом мои несчастья закончились и все мечты сбудутся; я сильно ошибался.
Так как нищему еврею запрещено было показываться на берлинских улицах, местная еврейская община устроила странноприимный дом у Розентальских ворот. Здесь принимали новоприбывших бедняков, осведомлялись о причине их появления и смотря по обстоятельствам либо оставляли как больных, либо пристраивали к кому-нибудь в услужение, либо отправляли дальше в обход города. Вот и я оказался в этом временном приюте, кишмя кишащем недужными и праздношатающимися. Мне долго не удавалось отыскать тут никого, с кем можно было бы поделиться своими нынешними заботами и надеждами на будущее, пока наконец я не высмотрел человека, похожего по одеянию на раввина. Обратившись к нему, я с радостью узнал, что не ошибся: это действительно был раввин — и к тому же довольно известный в Берлине. Беседуя с ним о разных предметах раввинской учености, я, будучи от природы очень откровенен, поведал о своей жизни в Польше, о намерении изучать в Берлине медицину и даже показал собственный комментарий к сочинению Маймонида Море невухим («Путеводитель растерянных»). Раввин, по-видимому, заинтересовался мной, во всяком случае, мне так показалось. Но, распрощавшись, он исчез, и я его больше никогда не видел.
147
Имеется в виду пост 9