К вечеру появились представители общины, стали опрашивать всех и каждого. Я сообщил, что хочу остаться в Берлине для занятий медициной. Мне решительно отказали и выдали немного денег на обратную дорогу. Позже я узнал, чем вызван был безоговорочный отказ.
Раввин, с которым я недавно толковал, был усердный ортодокс. После нашей беседы он отправился в город, где известил представителей общины о моих еретических помыслах: Соломон Маймон, дескать, собирается издать Море невухим с новым собственноручным комментарием; он намерен не столько изучать медицину в качестве профессии, сколько углубляться в науки и развивать свой ум и познания.
В этом сверх меры набожные евреи, вообще недолюбливавшие польских раввинов, многие из которых освободились от рабства суеверий, сняли прежние шоры и устремились на свет разума, видели что-то опасное для религии и добронравия.
Для этого был некоторый резон: долго голодавший человек, оказавшись у ломящегося от яств стола, начинает жадно поглощать все подряд и в результате объедается.
Недозволение оставаться в Берлине было для меня громовым ударом. Цель моих надежд и стремлений, казавшаяся уже почти достигнутой, вновь отдалилась на неопределенное расстояние. Я, как Тантал, не мог утолить ни голода, ни жажды. Особенно обижало и огорчало поведение смотрителя странноприимного дома: он, выполняя приказание представителей общины, требовал, чтобы я как можно скорее покинул приют, и не успокоился, пока не увидел меня за воротами.
Там я бросился на землю и начал безутешно рыдать.
Стояло воскресенье; гуляющих было полным-полно. В большинстве они не обращали на меня, полураздавленного червяка, никакого внимания, но некоторые сострадательные души опечалил мой жалкий вид. Меня спрашивали о причине безудержного плача; я отвечал; объяснения оставались непонятыми — отчасти из-за плохого знания языка, отчасти оттого, что слова мои то и дело прерывались всхлипами.
В конце концов, я впал от перевозбуждения в горячку. Солдаты, стоявшие в карауле у ворот, сообщили об этом в странноприимный дом.
Смотритель вышел и забрал меня. Таким образом, на некоторое время я вернулся в приют.
Мне страстно хотелось по-настоящему занедужить, чтобы как можно дольше оставаться в Берлине, стараясь между тем познакомиться с кем-нибудь, кто, может быть, примет меня под свое покровительство и окажет содействие.
Увы, на следующий день я встал в полном здравии, не ощущая ни малейших признаков лихорадки. Надо было уходить. Куда? Этого не знал никто.
Я двинулся куда глаза глядят, полностью предавшись судьбе.
Глава XXII
Вечером я добрался до какой-то гостиницы и там познакомился с евреем, побирающимся ex professo [148]. Я рад был встретить единоверца: во-первых, с ним можно было разговаривать на родном для нас обоих языке, и, во-вторых, он хорошо знал округу.
Дальше мы, ища пропитания, побрели по обоюдному согласию вместе, хотя менее похожих людей вряд ли сыщешь на белом свете. Я был ученый раввин, он — полный идиот. Я до сих пор зарабатывал на хлеб более или менее почтенными занятиями; он жил доброхотным подаянием чуть ли не с рождения. Я имел понятие о морали, приличиях и т. п., ему же подобные категории и в голову не приходили. Наконец, хотя и вполне здоровый, я имел слабое телосложение, а он был широкоплечий дородный детина; из него вышел бы отличный солдат.
Несмотря на все эти несходства, я, странствуя по чужой земле, разумно старался крепко держаться напарника, чтобы не умереть с голоду. По пути я знакомил своего товарища с началами религии и истинной нравственности, а он обучал меня искусству нищенствовать, то есть жалостно лепетать, умоляя о помощи, и осыпать страшными проклятиями тех, кто отказывает в подаянии.
Он очень старался, вразумляя меня, но не преуспел: по мне, словесные формулы, необходимые для попрошайничества, были чересчур цветисты; я считал, что, если уж приходится просить милостыню, естественнее делать это в простых выражениях. Что же касается проклятий, я не мог взять в толк, чем тот, кто отказывает в подаянии, заслуживает их; мне казалось, что, ругаясь на чем свет стоит, можно только усугубить свое и без того нелегкое положение.
148
По профессии, по роду своих занятий, профессионально или по своему положению, по обязанности