Нищебродствуя с напарником, я только делал вид, будто молю и проклинаю вместе с ним, на самом же деле испускал совершенно бессмысленные звуки. Когда случалось попрошайничать в одиночку, не произносил вовсе ничего: кто не слеп, сам видит, каково мне живется.
Товарищ мой нередко бранил меня за то, что его поучения остаются втуне, но я терпеливо сносил это, продолжая поступать по-своему.
По нескольким милям местности, которую называли своей, мы блуждали туда-сюда около полугода. Наконец решили отправиться в Польшу.
Мы прибыли в Познань и остановились в доме еврея-лоскутника. Здесь я твердо решил положить конец своему нищенствованию.
Наступила осень, начались уже чувствительные холода; я был почти совершенно наг и бос. Здоровье мое сильно пострадало от скитаний, ночевок на грязной соломе, а то и голой земле и от скудного питания, состоявшего порой из заплесневевшей корки хлеба и кружки воды. Кроме того, приближались еврейские Судные дни [149]; я оставался в ту пору еще довольно религиозен и не мог себе представить, как буду бессмысленно скитаться, когда все остальные заботятся о спасении души.
Я счел за лучшее осесть в Познани и, если дела мои дойдут до последней крайности, лечь у дверей синагоги, чтобы либо умереть, либо возбудить сострадание единоверцев — то есть так или иначе положить конец своим несчастьям.
Когда поутру напарник мой проснулся и позвал меня, как всегда, идти с протянутой рукой, я отказался. Он спросил, чем я собираюсь прокормиться. Я ответил: «Господь милостив», — и отправился в еврейскую школу, где уже собрались ученики: одни занимались уроками, другие, пользуясь отсутствием учителя, играли. Я взял книгу и стал читать. Пораженные моим странным костюмом, новые сотоварищи окружили меня и стали спрашивать, откуда я взялся и зачем пришел. Я ответил; они не разобрали ни слова и стали насмешничать. Не обращая внимания на зубоскальство, я, в свою очередь, задал вопрос, вспомнив, что несколько лет назад один из раввинов города Н. был приглашен в Познань и взял с собой в качестве писаря моего друга: не знает ли кто о нем? Мне ответили, что ни его, ни того раввина в Познани уже нет, они оба перебрались в Гамбург.
Это известие немало меня огорчило, но обстоятельство, открывшееся следом, внушило некоторую надежду: писарь оставил своего сына у нового познанского раввина, приходящегося прежнему зятем.
Я отправился туда. Постеснявшись в драных лохмотьях постучаться в двери, стал ждать, пока кто-нибудь не выйдет, и, дождавшись наконец, попросил позвать сына моего давнишнего приятеля.
Сын этот, несмотря на прошедшие годы, тотчас узнал меня и выразил изумление по поводу моего несообразного вида. Я ответил, что вдаваться в подробности не время, а нужно поскорее придумать, как облегчить мое отчаянное положение.
Он поспешил к раввину и сообщил ему, что пришел великий ученый и благочестивый человек, который силою обстоятельств ввергнут в пучину бедствий.
Раввин был превосходным человеком, остроумным талмудистом и обладал мягким нравом. Он вошел в мои обстоятельства, пригласил к себе, удостоил долгой беседы, дискутировал со мной о важнейших талмудических вопросах и нашел, что я хорошо сведущ во всех областях еврейской учености.
Он также осведомился о моих планах и надеждах. Я ответил, что желал бы получить место гувернера/домашнего учителя, а пока надеюсь остаться в Познани — хотя бы на время великих праздников [150], — чтобы немного отдохнуть от долгих скитаний.
Добрый раввин назвал мои желания весьма скромными, попросил не беспокоиться, дал все имевшиеся у него в наличии деньги, пригласил приходить по субботам к своему праздничному столу и послал сына приискать мне приличную квартиру. Мальчик вскоре вернулся и повел меня осматривать новое жилище.
Я полагал, что мне предстоит устраиваться в маленькой каморке у какого-нибудь бедняка, и был несказанно изумлен, очутившись в доме одного из почтеннейших евреев города, где для меня отведено было обширное чистое помещение — учебная комната самого хозяина, который, как и сын его, был великим ученым.
Осмотревшись немного, я отправился к хозяйке, дал ей несколько грошей и попросил приготовить мне к ужину овсяный суп. Хозяйка с улыбкой сказала: «Нет, сударь, у нас будет заведено иначе; раввин не так вас отрекомендовал, чтобы вы за свои деньги питались овсяным супом; пребывая в этом доме, вы станете жить нашим иждивением».
149
Судные дни, или Грозные дни (
), — период от еврейского Нового года (
) до окончания Дня Искупления грехов (
). Эти дни иудеи традиционно проводят в постах и покаянных молитвах.
150
Имеется в виду период осенних праздников, который длится в диаспоре с 1 по 23 число месяца 
) и заканчиваются периодом 
) и завершающим его днем Радости Торы (
).