Не зная, чем себя занять, я временами впадал в меланхолию. Не раз мне в голову приходила мысль покончить с жизнью, избавиться от нее, как от тяжкой ноши. Но лишь доходило до дела, как жизнелюбие одерживало верх.
Однажды я сильно выпил: был праздник Амана [257], в такой день для еврея это естественно. Возвращаясь домой вдоль канала, я вдруг сообразил, что здесь особенно удобно осуществить замысленное, и сказал себе: «Жизнь мне в тягость; пока я катаюсь словно сыр в масле, но что будет потом? Как стану кормиться, ни к чему не годный? Давным-давно приняв хладнокровное решение — решись наконец его исполнить, ведь только трусость мешала тебе сделать это раньше. Один шаг — и все кончено».
Верхняя часть моего туловища, послушная велению души, склонилась над каналом, готовая броситься в него. Вероятно, она полагалась на разумность нижней части, и не напрасно: некоторое время я стоял, согнувшись в пояснице, будто кланяюсь воде, а потом рассмеялся и положил конец трагикомической сцене. Промедление нижней части туловища спасло меня. Я подумал: «Нынешний достаток реален, будущие лишения предположительны», — и отправился домой.
Здесь я должен привести еще один забавный эпизод. В Гааге жила женщина лет сорока пяти, учительница французского языка, некогда бывшая красавицей. Как-то раз она пришла, представилась и сказала, что испытывает неодолимую тягу к научным беседам, почему и просит разрешения посещать меня, надеясь притом на ответные визиты. Я охотно принял предложение; вскоре наши отношения стали дружескими. Мы говорили о философии, об изящных искусствах и т. п.
В то время я был еще женат; госпожа эта ничем, кроме своей страсти к учености, меня не интересовала — так что с моей стороны беседами дело и ограничилось бы, но она, вдовевшая уже много лет, обуреваема была иными порывами, которые выражала самым романтическим образом. Мне сделалось неловко и смешно.
Я никогда не думал, что кто-то может в меня влюбиться. Ее слова и взоры казались мне нарочитыми. Она же все явственней обнаруживала свои чувства, нередко впадала среди беседы в задумчивость и даже начинала тихонько плакать.
Однажды речь у нас зашла о любви. Я откровенно признался, что могу полюбить женщину лишь за ее женские свойства: красоту, привлекательность, миловидность; талант, ученость, познания достойны в этом случае лишь уважения, но никак не любви. Она в ответ приводила теоретические и практические (из французских романов) доказательства ошибочности моих взглядов, но я твердо стоял на своем, а когда заметил, что она собирается заплакать, начал прощаться. Она, проводив меня до двери, схватила мою руку и не хотела отпускать. На прямой вопрос, что с нею, она сказала дрожащим голосом и со слезами на глазах: «Я люблю вас».
Услышав это лаконичное объяснение, я засмеялся, вырвался и убежал. Она была безутешна. Через некоторое время я получил от нее записку: «Милостивый государь! Я сильно ошибалась, считая Вас человеком благородных мыслей и высоких чувств. Теперь я поняла, что Вы настоящий эпикуреец, ищущий только удовольствий. Женщина может Вам нравиться лишь красотой своей. Г-жа Дасье [258], изучившая всех греческих и латинских авторов, переведшая их на свой родной язык и снабдившая свое переложение весьма учеными комментариями, Вам, например, не может нравиться, потому что была некрасива. Стыдно, милостивый государь, быть столь просвещенным и при этом исповедовать такие жалкие принципы. Одумайтесь — или страшитесь мести оскорбленной любви. Ваша и пр.»
Я ответил: «Сударыня! Вы действительно ошиблись — об этом свидетельствуют последствия. Говоря, что я настоящий эпикуреец, Вы оказываете мне честь. Стыдно быть просто эпикурейцем; настоящим эпикурейцем — почетно. Верно, в женщине главное для меня — красота. Но если она сочетается с другими достоинствами, то и они нравятся мне в ней, ибо подчеркивают наиважнейшее. Без красоты же самая талантливая госпожа будет мной не любима, но лишь уважаема, что я уже объяснял Вам устно. Мне внушает почтение ученость г-жи Дасье. Но она любила только греческих героев времен разрушения Трои и могла ждать взаимности лишь от них — не больше. Что же касается мести, сударыня, то не очень-то испугали: всеразрушающее время лишило Вас оружия (а именно: крепких зубов и острых ногтей). Ваш…»
257
Имеется в виду праздник 
), посвященный чудесному избавлению евреев Персии. Центральным действием праздника является публичное чтение свитка библейской книги
258
Анна Дасье (