Действительно, при тогдашнем религиозном, нравственном и политическом положении евреев можно было предвидеть, что люди образованные (а их сравнительно немного) не станут пользоваться учебником на неудобном для изложения научных положений еврейском языке, а скорее уж обратятся прямо к оригинальным источникам. Необразованная же масса народа находится под пятой укорененных предрассудков и считает любую науку, хоть бы и изложенную на еврейском, запретным плодом; разрешено лишь изучение Талмуда и бесчисленных комментариев к нему.
Все это я и сам хорошо знал — и требовал вовсе не публикации сочинения, но только вознаграждения за труды. Мендельсон держался в споре нейтрально, считая обе стороны правыми. Он пытался побудить своих друзей помочь мне другим каким-либо способом. Это не удалось. Я потерял всякое терпение и отправился в Бреславль.
Уезжая, я взял кое-какие рекомендации, но они мало помогли: предуведомительные письма от берлинских доброжелателей прибыли в город раньше меня и определенным образом настроили большую часть лиц, которым я был рекомендован. Прием был весьма холоден. Не в силах понять причины этого, я уже решился было оставить Бреславль, но тут состоялось совершенно случайное знакомство со знаменитым поэтом еврейского происхождения — Эфраимом Ку [264], ныне уже умершим. Я так понравился этому ученому и благородному человеку, что он, оставив все свои занятия, принялся мне повсюду протежировать. Эфраим говорил про меня с богатыми евреями, представляя в самом лучшем свете мои способности. Заметив, что его старания не производят ни малейшего действия, он постарался узнать, в чем тут дело, — и стало ясно, что оно кроется в «дружественных» письмах из Берлина. «Соломон Маймон, — говорилось в них, — распространяет вредные воззрения».
Эфраим Ку, как человек мыслящий, понял подоплеку этих нападок. Я объяснился с ним. Признался: в дни юности, неопытности и незнания света мне порой непреодолимо хотелось донести до других познанные мной истины. Но годы многому научили меня, я стал гораздо осторожнее — следовательно, теперь обвинения, предъявленные мне в письмах, не имеют под собой оснований. Однако господину Ку никого не удалось переубедить.
Удрученный своим печальным положением, я решил искать помощи у ученых-христиан, чтобы благодаря их рекомендациям приобрести благосклонность моих богатых единоверцев. Опасаясь, что мой устный немецкий все еще недостаточен, я написал статью, в которой лапидарно изложил свои мысли о важнейших предметах философии, отправился с этой рукописью к знаменитому профессору Гарве [265] и объяснил причину визита. Мы долго по-дружески разговаривали о моих афористично выраженных воззрениях. Профессор снабдил меня весьма лестным свидетельством и сверх того словесно отрекомендовал самым лучшим образом богатому банкиру господину Липману Мейеру. Тот на этом основании назначил мне небольшое ежемесячное пособие и ввел меня в круг других богатых евреев.
Положение стало постепенно улучшаться. Еврейская молодежь искала знакомства со мной; средний сын некоего господина Цадика даже захотел видеть меня своим наставником. Его отец, человек высокообеспеченный, образованный, здравомыслящий, первый из местных евреев решивший дать детям немецкое воспитание и не жалевший на это средств, охотно исполнил просьбу сына. Он предложил мне переехать в их дом и за умеренную плату давать детям уроки: среднему — два в день, по физике и изящным искусствам, младшему— один, по арифметике; разумеется, я с удовольствием принял это предложение. Некоторое время спустя Цадик захотел, чтобы я взял на себя также преподавание еврейского языка и первоначальных основ математики, но тут мне пришлось отказаться: этими предметами занимался с детьми, и вполне успешно, польский раввин по фамилии Манот; жестоко было бы вытеснить малоимущего человека с единственного места, дающего ему возможность содержать большое семейство. Таким образом, рабби Манот остался при своих уроках, а я — при своих.
Заниматься наукой я не мог: во-первых, не было нужных книг, во-вторых, постоянно кто-нибудь мешал, так как жительство мне было определено в одной комнате с детьми, а к ним то и дело приходили другие учителя. В свободное же время молодые люди играли и резвились, их шалости отвлекали меня и часто выводили из терпения: мой характер с годами стал гораздо серьезнее, чем прежде. Чтобы не проводить много времени в нашей общей комнате, предаваясь праздности, я от скуки завел новых друзей-товарищей. Часто посещал господина Лиссе, маленького, шарообразного человечка просвещенного образа мыслей и веселого нрава. С ним и другими жизнерадостными приятелями я проводил вечера; мы болтали всякий вздор, шутили и развлекались; днем я коротал досужие часы в табачных клубах.
264
Мозес Эфраим Ку (
265
Христиан Гарве (