Вот что пишет Герасимов:
«Я рекомендовал… Азефу вносить расстройство и в финансы Боевой Организации. В тот период кассы партии и специально Боевой Организации были полны: доходы исчислялись в сотнях тысяч рублей. Для того чтобы ослабить эти кассы и тем самым — силу террористов, я советовал Азефу по возможности чаще делать из них заимствования на свои личные нужды и увеличивать сбережения на черный день. Впрочем, я очень скоро убедился, что Азеф в этих советах не нуждался. Этим он занимался и до знакомства со мной»[214].
Натансон, человек более информированный, со своей стороны говорит следующее:
«Прикарманить деньги Азев мог вот когда: во-первых, за время до осени 1905 года, когда он был и ЦК и БО, т. е. главным уполномоченным для России; российским товарищам он мог говорить, что „меня финансирует ЦК и Гоц“, Гоцу мог сказать, что учитывает Россия. Сколько он тогда набирал денег и давал ли в них отчет — это неизвестно… Потом, может быть, он и крал 200–300 рублей, и то вряд ли»[215].
Натансон отчасти противоречит себе. В другом месте (см. выше) он указывает бюджет БО в 1903–1905 годах довольно точно. Сколько потрачено на Плеве, сколько на Сергея Александровича — все это как-то отражено в партийной бухгалтерии. Конечно, точность этой бухгалтерии тоже преувеличивать не стоит. Источники средств были разнообразны, движение их очень сложно. Вот, например, свидетельство А. Аргунова:
«Иногда Азеф упрощал свои денежные отношения с кассой ЦК. Он брал сколько нужно у кого-либо, о чем и сообщал, а иногда и не сообщал. Помню в одну из своих поездок в Москву, весною 1906 года, он привез тысяч 10–15 с собой на нужды боевых организаций, взяв из наших средств, лежащих в Москве. Помню еще случай, когда в Петербурге Азеф попросил на экстренные расходы у одного лица три тысячи руб., и тот дал ему из лежащей у него на сохранении суммы Петербургского комитета, чем и вызвал справедливый протест со стороны последнего…»[216]
Щегольские костюмы, разъезды в первом классе, обеды в лучших ресторанах, общение с дорогими кокотками — все оплачивалось именно из кассы Боевой организации и, как правило, совершенно открыто. Это рассматривалось как профессиональные расходы. Даже кокотки — они предоставляли информацию о своих высокопоставленных клиентах и прятали у себя главу БО от полиции (по его словам!). Тот же Аргунов вспоминает, как Азеф во время разговора случайно вынул из кармана пятисотрублевую бумажку и «…в объяснение такого небрежного обращения с деньгами стал рассказывать мне краткую историю о том, что ему приходится вытаскивать такие бумажки из бокового кармана, что это особый прием при сношении с разной публикой»[217]. И все это ему сходило с рук.
Теперь этого не было. Да и полицейское жалованье — надолго ли? Если Азеф завершит работу по ликвидации террора, он и полиции станет не нужен.
А теперь посмотрим на дело с другой точки зрения.
Как мы уже писали, у Азефа, как у любого человека, были политические убеждения, по меньшей мере симпатии. В разговорах с Герасимовым он касался и этой темы.
«По своим убеждениям Азеф был очень умеренным человеком — не левее умеренного либерала. Он всегда резко, иногда даже с нескрываемым раздражением, отзывался о насильственных революционных методах действия. Вначале я этим его заявлениям не вполне доверял. Но затем убедился, что они отвечают его действительным взглядам. Он был решительным врагом революции и признавал только реформы, да и то проводимые с большой постепенностью. Почти с восхищением он относился к аграрному законодательству Столыпина и нередко говорил, что главное зло России в отсутствии крестьян-собственников.
Меня всегда удивляло, как он, с его взглядами, не только попал в ряды революционеров, но и выдвинулся в их среде на одно из самых руководящих мест. Азеф отделывался от ответа незначащими фразами, вроде того, что „так случилось“. Я понял, что он не хочет говорить на эту тему, и не настаивал. Загадка так и осталась для меня неразгаданной»[218].
Наивно полагать, что перед Герасимовым Азеф обнажал душу. Но если мы сопоставим его воспоминания со свидетельствами Л. Г. Азеф, Чернова и других эсеров, по меньшей мере, его сочувствие Столыпинской реформе не кажется неожиданным. Парадоксально, конечно, что эти чувства выражает один из руководителей партии, уповающей на «общинный социализм». Но Азефа-индивидуалиста от общинности и от социализма воротило, и он этого ни от кого особенно не скрывал.
Так что он не был даже «кадетом с террором». То есть в общегражданских вопросах он стоял ближе к кадетам, а в экономических — к октябристам. Ведь «Союз 17 октября» был единственной партией, безоговорочно поддерживавшей антиобщинную политику Столыпина. «Октябрист с террором» — звучит парадоксально, не правда ли?