Центральный боевой отряд продолжал — по старому сценарию — слежку за Столыпиным. Теперь к нему прибавился и Лауниц. Заодно зачем-то следили за отставником Дурново.
Наконец день был выбран. Столыпин и Лауниц должны были 21 декабря (3 января) присутствовать на открытии клиники Института экспериментальной медицины на Петербургской стороне. От метательных снарядов Зильберберг и его команда решили отказаться, вернувшись (как и отряд Карла) к старому доброму огнестрельному оружию.
В Столыпина должен был стрелять Сулятицкий, в Лауница — Кудрявцев. Последний особенно настаивал на своей кандидатуре. Дело в том, что на его счету было неудачное покушение на Лауница: будучи тамбовским губернатором, тот с необычной жесткостью подавил крестьянские выступления. По заданию местной эсеровской организации Кудрявцев должен был убить Лауница, а Спиридонова — его помощника Луженовского. У нее вышло, а выстрел Кудрявцева был неудачен; ему удалось уйти — но он был маниакально озабочен тем, чтобы довести до конца именно это дело.
Накануне о готовящемся покушении (но не о его месте и времени) стало известно Герасимову, и он предупредил Столыпина и Лауница. Премьер решил до выяснения обстановки не покидать Зимнего дворца, а градоначальник только брезгливо поморщился: «Меня защитят русские люди!»
Неуместная смелость Лауница объяснялась его политическим антагонизмом с Герасимовым и Столыпиным. Лауниц был бешеным, свирепым, непримиримым черносотенцем. Достаточно сказать, что он выплатил личную премию «террористам справа» — убийцам кадета М. Я. Герценштейна. Герасимов и Столыпин, чьей подлинной опорой и единомышленниками являлись октябристы, вынуждены были терпеть черносотенцев как навязанных царем полусоюзников, но в душе ненавидели и презирали их, особенно их правое крыло, «дубровинцев». О степени этого презрения хорошо говорит следующий колоритный эпизод из воспоминаний Герасимова. Однажды вожди правого, внепарламентского крыла Союза русского народа, Дубровин и иеромонах Илиодор, попросили Герасимова обеспечить размещение в Петербурге делегации «истинно русских людей» из Поволжья.
«Я отвел для них несколько свободных камер при Охранном отделении и за счет отделения кормил их. Помню, мне было жалко отпустить им рацион в размере, обычно отпускаемом арестованным: для последних брали обед в ресторане по 1 рублю на человека; для членов этой делегации я ассигновал по 30 копеек на харчи»[226].
Естественно, это отношение было взаимным. Истинно русский человек фон дер Лауниц брезговал пользоваться охраной гнилых либералов и жидовских прихвостней и внимать их предупреждениям. И поплатился.
Сулятицкий и Кудрявцев в смокингах явились на освящение больницы. Сулятицкий, видя, что его «объекта» нет на месте, сразу ретировался, а Кудрявцев со всеми отстоял молебен и, когда публика двинулась в банкетную залу, на лестнице тремя выстрелами убил Лауница, а потом застрелился.
Экспериментальная медицина пришла на помощь полиции. Голову террориста заспиртовали и выставили на опознание. Тщетно. Его имя стало известно департаменту уже позже, от Азефа.
А что же Азеф? Он как раз из Мюнхена отправился к теплому морю. Герасимов спешно связался со своим агентом, и он дал «наводку». Очень простую — адрес «Отеля туристов».
Дальше все было просто.
В отель не пускали посторонних: говорили, что все номера заняты. Но однажды поздним вечером в конце января в ворота отеля постучались заблудившиеся лыжники, трогательная юная парочка, и попросились переночевать. Швейцар доложил Зильбербергу — и тот сжалился над юношей и девушкой. За завтраком они рассказывали смешные истории из студенческой жизни (он — про Петербургский университет, она — про Бестужевские курсы); потом оказалось, что оба прекрасно играют на гитаре, поют, танцуют. Парочка внесла оживление в суровые будни революционеров. Вместо одной ночи «студент и курсистка» (лучшие из агентов Герасимова), к общему удовольствию, остались в отеле на три дня, успев не только запомнить приметы всех постояльцев, но и завербовать швейцара и горничную.
По указанным приметам на Финляндском вокзале в Петербурге через несколько дней были арестованы два человека. Развеселые агенты и завербованные служители отеля опознали их.
Это были Зильберберг и Сулятицкий.
Швейцар и горничная опознали и голову Кудрявцева — да, этот человек тоже жил в отеле. Это было достаточной уликой.
20 июля Зильберберг и Сулятицкий были по приговору военного суда (уже не «военно-полевого» — с созывом 2-й Государственной думы временный указ о «пятерках» утратил силу) повешены под названными суду именами — Тройский и Штифарь. Герасимов к тому времени давно уже знал их настоящие имена от Азефа, но это была оперативная информация, не подлежащая разглашению.