С этого момента Боевая организация стала существовать де-юре.
КОАЛИЦИЯ
Отвлечемся ненадолго от внутренних эсеровских дел и вспомним, что происходило в 1904 году в России.
22 января (4 февраля), как раз в те дни, когда подходило к концу следствие по делу Гершуни, на совещании российского Кабинета министров было принято решение о войне с Японией. В этом (как и во всем остальном) общественное мнение обвиняло Плеве: «маленькая победоносная война» якобы нужна была правительству для, говоря современным языком, «поднятия рейтинга». Но Япония, со своей стороны, тоже готовилась к войне. Театром военных действий были Маньчжурия и Корея, и у тамошних жителей никто ничего не спрашивал. Вопрос о том, кого считать «агрессором», в данном случае праздный.
Через пять дней был потоплен крейсер «Варяг». 24 февраля началась одиннадцатимесячная осада Порт-Артура. В апреле погиб адмирал Макаров, о чем так сокрушался Азеф в письме Ратаеву.
В России сперва господствовали патриотические настроения. Земцы-конституционалисты в феврале приняли решение приостановить борьбу за демократию до конца войны. Но этого духа хватило ненадолго. К середине года оппозиция почувствовала, что власть — раненый зверь. Убийство Плеве особенно придало ей духу.
Николай действительно сник и готов был как будто на компромиссы.
Новым министром внутренних дел (а вторым человеком в стране являлся именно министр внутренних дел, должность председателя Кабинета министров была скорее протокольной) был назначен Петр Дмитриевич Святополк-Мирский, при Сипягине — товарищ министра, при Плеве — попросивший отставки и согласившийся на должность виленского и ковенского губернатора. Мирский был мягким, либеральным, «интеллигентным» бюрократом, подобным Лопухину. Его приход означал переворот в министерстве. Наиболее одиозные сотрудники Плеве ушли (например, фон Валь, в которого стрелял Лекерт, или Штюрмер, впоследствии председатель Совета министров, протеже Распутина).
Программу свою Мирский обозначил так:
«Административный опыт привел меня к глубокому убеждению, что плодотворность правительственного труда основана на искренно благожелательном и истинно доверчивом отношении к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще. Лишь при этих условиях работы можно получить взаимное доверие, без которого невозможно ожидать прочного успеха в деле устроения государства»[133].
Общественность торжествовала.
Конституционные перемены были, казалось, близки как никогда. 6–9 ноября собрался Земский съезд. Официальная резолюция его была вполне лояльной, но меньшинство, собравшееся в доме у Владимира Дмитриевича Набокова на Морской, приняло отдельный документ, в котором прямо шла речь об участии народного представительства в законодательной деятельности и в «контроле за законностью действий администрации».
Вслед за этим началась «банкетная кампания». Отмечали пятидесятилетие судебной реформы, по этому поводу давались обеды, политические речи произносились под видом тостов. Затем настала очередь петиций с прямым изложением политических требований.
Понятно, что одними речами и петициями, без поддержки снизу, дело ограничиться не могло. Либералы пошли к студентам, к рабочим.
Учащаяся молодежь была субстанцией легко воспламеняющейся. В ноябре у Казанского собора регулярно проходили студенческие демонстрации. Казаки «с зверской жестокостью» разгоняли их.
В начале ноября делегация освобожденцев встретилась с руководителями крупнейшего российского профсоюза, Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга, отцом Григорием Гапоном и четырьмя его ближайшими сподвижниками. Выяснилось, что еще весной верхушка гапоновцев приняла тайную (от большинства членов собрания) политическую программу, «программу пяти», в которой речь шла, в числе прочего, о «неприкосновенности личности», «ответственности правительства перед народом» и тому подобных, близких сердцу либерала вещах. Это были сильные союзники: за несколько месяцев Гапону удалось с нуля создать десятитысячную организацию.