– Встань, дитя моё.
Отец Ланглу незаметно кладёт кругляш гостии на алтарь, и его взгляд, обращённый к Веронике, становится строже. «Это тебе нельзя», – читается в нём. Мгновение – и прямую линию губ трогает тень улыбки, а на ладони лежит маленькая красная карамелька. Ксавье осеняет Веронику крёстным знамением, подносит сладкий кусочек к её рту. Губы Вероники принимают карамель, касаются пальцев священника поцелуем. Он не спешит убирать руку. Для него это так же важно и свято, как и для маленькой женщины в серо-голубом платье.
– Сад, – коротко выдыхает Ксавье, и Вероника опускает ресницы: приду.
Она отходит, берёт за руку Амелию, и они покидают Собор. На улице уже ждёт Ганна в пёстром лоскутном сарафане и с полугодовалым Клодом в слинге.
– Младенчик! – радостно вопит Амелия и тянется к нему. – Nourrice, можно мне его подержать? Какие у него щёчки! Я так люблю младенчиков, но у нас их почти не бывает…
– Пойдём, моя дорогая, – белозубо улыбается Ганна. – Посмотрим, как красиво сегодня в парке. И пустим Клода поползать по травке.
– Нянюшка, – окликает её Вероника, – я помогу отцу Ксавье украсить церковный садик и присоединюсь к вам. Амелия, у озерца сегодня дают специальные кульки с кормом для золотых рыбок.
– Вот это да! – обрадованно восклицает девочка. – Идём кормить рыбок! Скорей, няня!
Ганна с детьми огибают Собор справа и идут в парк – именно там в праздники проходят народные гулянья с танцами, бесплатными угощениями и фейерверками. Вероника машет им вслед и, когда они исчезают за поворотом, быстрым шагом возвращается в Собор. Праздничное служение окончено, и лишь студенты-служки прибираются в наосе. Не замеченная никем, молодая женщина проскальзывает в боковой неф, проходит между рядами высоких мраморных колонн, сворачивает в правое крыло и поднимается по винтовой лестнице на верхний ярус Собора. Там в полутьме длинного коридора она безошибочно находит среди десятка одинаковых дверей нужную и вежливо стучит.
– Войдите, – отзывается знакомый баритон.
Вероника переступает порог кельи и останавливается, натолкнувшись на суровый взгляд Ксавье Ланглу.
– Веточка, ты не должна быть здесь, – качает головой Ксавье. – Мы же договорились встретиться в саду.
– Я принесла тебе историю.
Ксавье убирает в стенной шкаф надетую на манекен казулу[8], смотрит на гостью долгим, внимательным взглядом – и на его хмуром лице расцветает улыбка. Не сдерживаясь, Вероника бросается к нему в объятия, льнёт щекой к груди.
– Погладь меня. Немедленно погладь, или мир прямо сейчас взорвётся и перестанет существовать, – то ли просит, то ли уже требует она. – Ты можешь спасти его, просто коснувшись меня.
Его ладони трогают волосы Вероники, пальцы погружаются в светлые локоны, как в чашу со святой водой. Ксавье легко дует ей в макушку, почти касаясь губами растрёпанных прядей.
– Нет, моя Веточка. Мир устоит, ибо на то Божья воля. Иначе Он не пустил бы тебя сюда.
– Получается, я удерживаю мир, да? – спрашивает она, вдыхая сладкий запах дыма и благовоний, пропитавших альбу[9] священника.
Вместо ответа он обнимает Веронику и слушает, как частит её сердце. «Соскучилась, – понимает Ксавье. – Грейся, Веро. Оживай».
– Почему ты не дал мне гостию? – вдруг спрашивает молодая женщина.
– Там добавка, которую тебе нельзя. Она поднимает людям настроение, но… Просто нельзя.
– Я хочу рассказать тебе новую историю, – вспоминает Вероника.
Ксавье нехотя выпускает её из объятий.
– Пойдём украсим сад, – предлагает он. – Развесим гирлянды и игрушки для детей. И ты расскажешь. Только подожди, мне надо переодеться.
Вероника присаживается на край жёсткого топчана с тощим матрацем и шерстяным одеялом. Ксавье снимает альбу, убирает её в шкаф. И резко оборачивается, услышав испуганный вздох Вероники.
– Что такое?
– Твоя спина. – В голосе молодой женщины – неподдельный ужас, глаза наливаются слезами. – Кто это сделал с тобой?
Ксавье качает головой, быстро надевает просторную чёрную рубаху, пряча иссечённую спину.
– Не стоит так пугаться, Веро. Иногда я несу наказание таким образом.
– Перед кем?
– Иногда перед самим собой, иногда перед Господом.
– Ты… сам?
– Сам. Поэтому прошу относиться к этому, как к… моему праву на странность. Хорошо?
– Как к части твоей многогранной религии? – немного успокоившись, спрашивает Вероника.
– Да, Веточка. Именно так.
Она грустно поджимает губы. Подходит к священнику, застёгивает ему манжеты, тщательно продевая маленькие пуговицы в грубо обшитые петли. Он чувствует себя виноватым перед ней – как и всякий раз, когда, как ему кажется, он выпадает из привычного ей образа. Как в тот день, когда она застала его в саду во время тренировки с длинным деревянным мечом.
8
9