И Гам, и Пинский упоминают Бабий Яр, где наверняка побывали. Овраг к лету 1944 года уже приобрел статус неофициальной городской достопримечательности. «Гидами» за отсутствием евреев выступали украинцы, не утратившие несмотря ни на что свой тонкий навык безошибочного отличения евреев от не-евреев.
Вспоминает военврач Гутин:
...Я прибыл в Киев 15 апреля 1944 года с военным госпиталем, в котором работал. Прямо с вокзала направился к Бабьему Яру. Где-то по дороге заметил: двое украинцев пристально в меня вглядываются. Потом один говорит другому: «Смотри, Гаврила, настоящий еврей». Три года не видели настоящих...
Около Бабьего Яра какой-то украинец стоял у сооруженной им будки, как заправский гид рассказывал окружавшим его евреям о том, что он видел, а для большего эффекта он зажег костер на дне оврага, чтобы виден был пепел, рассказывал и все выставлял свою соломенную шляпу, требуя оплаты. Окружавшие жадно ловили каждое его слово, в надежде хотя бы что-нибудь узнать о родных, близких...
На другой стороне оврага еще украинец, помоложе, тоже рассказывает и весьма красочно: одна женщина бросила своего ребенка стоящим недалеко украинцам, так немцы заметили, забрали его и в овраг бросили1.
Ни тебе улыбнуться или поприветствовать «настоящего еврея» и земляка! У этого искреннего, во весь рот, удивления — «Смотри, Гаврила, настоящий еврей!» — как и у коммерческой театрализации памяти о расстреле — самый неприятный душок.
29 сентября — это «йорцайт» по Бабьему Яру, годовщина безвинной смерти его жертв. День, когда полагается в память о них зажигать свечи и читать кадиш.
29 сентября 1944 года — это третья годовщина расстрела евреев в Бабьем Яру и первая, когда совершить йорцайт стало возможно. С нее и повела свой отсчет традиция собираться в этот день в Бабьем Яру и поминать убитых.
Вернувшийся к этому времени в Киев поэт и член ЕАК Давид Гофштейн попытался согласовать митинг в Бабьем Яру, но разрешения не получил[506]. О запрете панихиды в Бабьем Яру есть и в записной книжке Эренбурга — в заметке от 8 октября 1944 года[507]. Тем не менее в овраге в этот день и без спросу собралось много людей, среди них и сам Гофштейн, и его давний знакомый Ицик Кипнис.
Вот что вспоминал Александр Александрович Шлаен (1932-2004), ровно в этот день — 29 сентября 1944 года — вернувшийся в Киев:
Так уж случилось, что приехали мы в Киев 29 сентября сорок четвертого года. Прямо с вокзала пошли на нашу Тарасовскую улицу. Дом был сожжен. Постояли у его девятиэтажного остова. Вспомнили тех, кого оставили здесь три года назад. А потом пешком — на Бабий Яр.
— Сынок, — сказала мама, — я хочу, чтобы ты навсегда запомнил эту дорогу. Чтобы никогда не забывал ее. И всегда думал о тех, кто прошел по ней...
Шли мы долго. Ведь это пешком из центра на далекую окраину. Подошли к еврейскому кладбищу. С трудом нашли могилы маминых родителей. Все вокруг было искорежено, искалечено. Памятников не оказалось. Не было их и на соседних захоронениях. Уже потом, через много лет, я узнал, подо что фашисты приспосабливали мраморные и гранитные надгробия отсюда, с кладбища.
Потом вышли с кладбища и побрели к Бабьему Яру. По узкой тропке, что вела туда, двигался нескончаемый человеческий поток. Там, у яра, собралось множество людей. Многие были в военной форме.
Одни бросали цветы прямо с откосов в бездонность яра. Другие укладывали цветы на самую кромку крутых обрывов. И все молча, молча. Только изредка чьи-то рыдания вспарывали ту жуткую тишину. Люди, казалось, даже дыхание затаивали, словно страшась потревожить покой погибших.
Вдруг глубоко внизу, где-то на самом дне яра, раздался какой-то истошный, нечеловеческий крик. Мы побежали на голос. Там стояла группа людей. В самом центре невысокая светловолосая молодая женщина. Она рыдала, что-то прижимая к груди.
— Лиза, Лизонька, сестричка моя! — сквозь душившие ее рыдания причитала она. В руках у нее был череп, обвитый темнорусой косой, скрепленной большим гребнем. По этой косе, по гребню с инициалами своей сестры она узнала то, что от той осталось.
Подошел военный с узкими серебристыми погонами врача. Посмотрел на череп. Сказал, что, судя по всему, погибшей было не более 17-18 лет. Женщина, не выпуская из рук эту страшную находку, достала из сумки паспорт и протянула людям. Она не могла выдавить из себя ни слова. И все увидали — в сорок первом ей, как и ее сестре-двойняшке, было семнадцать.
507